-- Вонъ у того самаго мѣста, гдѣ вчера бугорокъ я указывалъ, тамъ и застигла насъ буря. Да вѣдь какъ застигла-то! И не опомнились, какъ ко дну пошли. На морѣ, только тамъ, бываютъ такія бури. Какъ подходили мы къ Усолью, ничего, тихо было, хорошо; и вдругъ, откуда ни возьмись, набѣжалъ вѣтеръ, да съ такой быстротой, что мы и оглянуться не оглянулись, какъ стало плоты рвать. Тамъ, слышу, впереди кричатъ: "держи, крѣпи, связывай", а тутъ у руля вопятъ: "упирайся!... руль рветъ". Добѣжалъ я до руля, анъ жена и ребенокъ закричали: свѣтелку нашу сорвало, а издали доносятся человѣческіе стоны, слышатся сотни голосовъ, кричатъ о помощи; вѣтеръ же такъ и свиститъ, такъ и гудитъ словно звѣрь разъярившійся. Стоять на мѣстѣ нельзя, съ ногъ сбиваетъ, одежду рветъ; и только дастъ духъ перевесть, только слабѣть начнетъ, какъ снова ударитъ, да еще пуще прежняго. Ухватился я за жену и ребенка; держу ихъ, а у самаго ноги такъ и подкашиваются. Вижу, не сдобровать намъ: оторвало руль, оторвало и носитъ уже по волнамъ цѣлыя кучи навороченныхъ другъ на друга бревенъ; вижу, тонутъ мои плоты, разбрасываетъ ихъ волна по частямъ какъ щепки, а изъ рабочихъ никого не видать: кто ко дну, видно, пошелъ, кто спасается... Ну, думаю, не уцѣлѣть и мнѣ на плоту, а ужь плотъ подъ ногами такъ и уходитъ въ воду, и то волной насъ сбиваетъ съ него, то вѣтромъ... Что дѣлать?... Привязалъ я къ себѣ кушакомъ жену и ребенка и хотѣлъ-было броситься вплавь, а тутъ какъ набѣжитъ волна, какъ ударитъ на плотъ, такъ подъ нами бездна и разступилась... И ужь потомъ не помню, что съ нами и было, обезпамятовалъ совсѣмъ... Слышалъ еще, какъ жена крикнула, да ужь послѣдній разъ въ жизни и слышалъ ея голосъ... Помню, какъ вцѣпился я во что-то, а очнулся на берегу, свѣтать уже стало; и какъ меня Богъ спасъ, и теперь не соображу... Долго потомъ, дня три или четыре, искалъ я жену и ребенка; думалось, хоть взглянуть бы еще разъ на нихъ, да такъ Богъ и не привелъ; только и видѣлъ, что бугорокъ тотъ, да стѣну, возлѣ которой они потонули... И мало тогда народу спаслось, всѣ погибли. Такой бури и не видалъ никто. На другой день только клочки отъ плотовъ несло по теченію. Повстрѣчалъ я потомъ еще одного лоцмана, съ парнишкой на рукахъ шелъ; такъ, на балкѣ, говорилъ, въ началѣ бури до берега доплылъ. И шелъ этотъ лоцманъ, самъ не зная куда. "Къ хозяину -- говорилъ онъ -- идти нечего: до мѣста плотовъ не доставилъ, стало быть и тѣ три тысячи верстъ, что прошелъ, не въ счетъ; а домой обратно идти далеко, да и не съ чѣмъ". Сговорился я съ нимъ быть товарищемъ, и пошли мы понадъ Волгою по Самарской лукѣ, направляясь на Самару да на Саратовъ. Тогда много на лукѣ было бѣглыхъ и разбойниковъ. Вотъ и теперь по деревнямъ на лукѣ говорятъ, что предки ихъ были всякій сбродъ и наволока. Лука,-- это былъ самый главный на Волгѣ притонъ для укрывательства и для разбойниковъ. Бывалъ потомъ и я на лукѣ въ шайкѣ. А какъ попалъ я въ эту шайку и какъ потомъ угодилъ въ Сибирь, разскажу какъ нибудь послѣ...
И старикъ снова задумался, замолчалъ и сталъ качать головой.
Но впереди парохода изъ-за тумана, при яркихъ солнечныхъ лучахъ, показалось что-то высокое и круглое, всѣ обратились къ старику съ вопросомъ: "что такое?"
Старикъ посмотрѣлъ, прищурился и узналъ "Царевъ курганъ".
-- А знаете-ли, что про него сказываютъ наши дѣды,-- говорилъ старикъ.
Всѣ стали слушать.
-- Шелъ тутъ одинъ царь съ великой ратью,-- передавалъ старикъ сказки дѣдовъ,-- и повстрѣчалъ нехристя и, побивъ, разбилъ его, но и у него много воиновъ было побито, и пришлось хоронить ихъ. И сказалъ царь: "Други мои, ратные товарищи! не тащить же намъ эку даль своихъ упокойниковъ: надоть ихъ зарыть".-- "Это дѣло Божье!" отвѣчали воины царевы и принялись хоронить убитыхъ, а царь глядѣлъ... Но вдругъ явился мудрый совѣтникъ царевъ и говоритъ: "Царь, что ты это пустяковину затѣялъ? Только времени проволочка, идти пора. Ну, какія тебѣ тутъ могилы у рѣки Волги! Она въ одну весну все вымоетъ и унесетъ, какъ ни закапывай. А вотъ что лучше, царь..." -- "Ну что?" -- "Пойдемъ-ка домой!" Задумался царь и говоритъ: "Други мои, ратные товарищи, вѣдь это онъ правду сказываетъ; Волга могилки-то смоетъ. Какъ тутъ быть?" Долго думалъ царь, но ничего не придумалъ, а премудрый совѣтникъ царевъ и говоритъ тогда: "Ужь коли ты, царь, хочешь память сдѣлать по нихъ, такъ слушай: сдѣлаемъ мы одну могилу для всѣхъ, выроемъ яму и, поклавъ покойниковъ, насыпемъ такую могилу, чтобъ ее во сто лѣтъ не размыла вода". И вотъ мудрый совѣтникъ, поклавъ въ яму убитыхъ, приказалъ воинамъ идти на берегъ рѣки и, захвативъ каждому шапку песку, велѣлъ снести и вывалить ее надъ могилой. Такъ они и сдѣлали. А какъ было ихъ тьма тьмущая, то, по шапкѣ съ каждаго, они и навалили этотъ курганъ. А кончили они курганъ, царь похвалилъ ихъ за работу, а совѣтника похвалилъ за совѣтъ и сказалъ: "Ну, вотъ и пусть прозывается могила эта во славу мою "Царевъ курганъ".
-- Такъ потому и зовутъ ее. А иные и этотъ курганъ называютъ Стенькинымъ; а иные сказываютъ опять,-- что на немъ царь Петръ останавливался и пировалъ,-- замѣтилъ въ заключеніе старикъ.
-- А вонъ и Самара,-- указывалъ онъ, немного погодя, на городъ, едва виднѣвшійся на лѣвомъ берегу.
Расположенный на бугрѣ, городъ казался издали большимъ и красивымъ. По Волгѣ, какъ плетень, окаймляли его тысячи снастей, разныя суда, пароходы; тянулись повсюду плоты, и на пристани толпился кучами народъ, какъ въ Нижнемъ на ярмаркѣ.