-- Смотри,-- слышимъ вдругъ кричитъ лоцманъ,-- островъ! Глянули,-- анъ расшива прямо бѣжитъ на него. Что дѣлать? Мы туды -- сюды, хватили багры;-- да что тутъ съ баграми подѣлаешь! Стоимъ, смотримъ на островъ, а сердце такъ и замерло у каждаго. Но вотъ льдина большущая-пребольшущая наскочила на островъ и отперла насъ,-- мы такъ и пошли по надъ берегомъ. Соскочили на него, упираемся руками въ расшиву, отталкиваемъ ее,-- да ничего не беретъ, точно мухи трудимся и бѣжимъ по о-бокъ. Я позади всѣхъ, и только было оглянулся назадъ, чтобы перевесть духъ да поглядѣть -- великъ ли островъ, а бурлаки крикнули: "садись!", а сами сразу всѣ и вскочили въ лодку, что была привязана у расшивы. Я за ними; и только было добѣжалъ до лодки, анъ берегъ то какъ ножемъ такъ и отрѣзало. Бросили мнѣ веревку -- не добросили, кричатъ, ругаются, машутъ руками; а мнѣ что дѣлать,-- хотѣлъ на льдину вскочить, да нѣтъ ни одной большой у берега, все мелочь идетъ. Что тутъ? пропалъ теперь! думаю себѣ. Стою столбнякомъ, гляжу во слѣдъ расшивѣ, а она точно ужь лодочка зачернѣла вдали; вижу -- подошла къ горѣ и скрылась за ней. Ну такъ и помертвѣлъ я тогда,-- нѣтъ спасенія. Кругомъ пусто все, ни на томъ, ни на другомъ берегу ни деревни, ни жилья, и кричи не кричи -- не услышитъ и не увидитъ никто.
А ночь наступаетъ, вода подымается все выше и выше, берегъ начинаетъ затоплять. Выбралъ я пригорокъ, усѣлся. Гляжу, а льдины кругомъ двигаются да шумятъ; всматриваюсь въ даль,-- не идетъ ли какая расшива изъ Рыбинска,-- нѣтъ, чернота кругомъ; мы послѣдніе вышли въ тотъ день изъ Рыбинска.
Настала ночь; небо въ тучахъ. Ну, думаю, когда бъ до утра Господь далъ дожить! А вода все пуще и пуще заволакиваетъ островъ: хотѣлъ сойти съ пригорка -- а вода, и весь островъ покрыла. Слышу, толкутся у ногъ маленькія льдинки, хлещетъ по ногамъ волна, а къ полуночи добралась и до колѣнъ. Прозябъ, ноги подкашиваются, дрожу весь точно въ лихорадкѣ, а льдины такъ и напираютъ на меня, и все ихъ больше да больше, все крупнѣй идутъ; отталкиваюсь, упираюсь въ нихъ, выстаиваю кое-какъ, чтобъ не сшибло съ ногъ и не снесло, и вижу, помню, ползетъ по бокъ меня громадная льдина. "Николай, мой батюшка святитель! сяду, думаю, что Богъ дастъ". Хватился, разъ -- два, а ледъ то хрупокъ -- я и оборвался; и опять вскорабкался на пригорокъ, опять кое-какъ уставился на немъ; и такъ потомъ стою да стою, борюсь со льдинами; -- и ужь къ первымъ-то пѣтухамъ, сталъ ледъ маленько потише идти; а вода хоть и выше колѣнъ поднялась, но я словно окоченѣлъ въ ней и стою не шевелясь, точно столбъ. Такъ до полудня простоялъ, и ужь къ полудню шла съ Рыбинска расшива и взяла меня совсѣмъ что помертвѣлаго. Не забуду, въ жизнь не забуду я этой ночи; всегда она мнѣ мерещится и во снѣ ее иной разъ вижу. Натерпѣлся страху, за всю жизнь натерпѣлся...
-- Горька, тяжела бурлацкая доля и много страху навидишься въ ней,-- но мнѣ ужь казалось потомъ все ни почемъ. Не боялся я ни бури, когда расшиву нашу разбило и я тонулъ; не струсилъ и разбойниковъ, когда напали они въ Жигулинскихъ горахъ; и я точно побратался послѣ этой ночи со смертью и знать смерти не хотѣлъ.
-- Какъ же, дѣдушка, попалъ ты опять на свою расшиву? спрашивали старика.
-- Много мытарствъ протерпѣлъ, отвѣчалъ охая старикъ. За смертію смерть еще пущая настигла... Насилу откупился... Паспортъ остался у хозяина, а высадили меня за Ярославлемъ,-- туда шла и расшива. Дальше ѣхать было не на чемъ. Пошелъ въ станъ -- заявилъ о своемъ горѣ, а писарь-то тогда мнѣ и говоритъ: "ты бѣглый". Я было такъ и такъ -- пошелъ къ становому; и становой говоритъ: "бѣглый"... Что дѣлать? Выложилъ какія были деньжонки, откупился,-- и пошелъ христовымъ именемъ по надъ Волгой изъ села въ село, изъ деревни въ деревню. Всюду праздникъ; народъ пѣсни играетъ {Народъ во многихъ мѣстностяхъ говоритъ "играетъ", вмѣсто " поетъ". }. Встрѣтилъ нашихъ тверитянъ: ярославцы то, какъ ихъ зовутъ -- "красавцы", все по Питеру да по Москвѣ въ прикащикахъ да въ гостинницахъ, а дома то и не живутъ, на лѣто за себя работниковъ нанимаютъ, и нашихъ тверскихъ много по губерніи лѣтомъ работаетъ. Я имъ и говорю: "вотъ, братцы, горе какое". Подумали они, потолковали и сказываютъ: "ничего, какъ нибудь сладимъ,-- тутъ бабы исправляютъ начальство". А въ Любимскомъ-то уѣздѣ бабы являются на сходки, бабы же и десятскіе, и выборные. И такъ у нихъ почитай что по всей губерніи. Ростовцы -- садовники и огородники; угличане -- тѣ колбасники, коптильщики и торговцы съѣстнымъ товаромъ; даниловцы -- лавочники, печники и огородники; изъ Рыбинскаго и Мологскаго уѣздовъ -- лоцмана, судорабочіе, плотники и столяры; изъ Мышкинскаго -- виноторговцы, шорники и горшечники; изъ Романовскаго -- овчинники, тулупники и кузнецы; и только одни пошехонцы -- домосѣды и занимаются больше по лѣсной части. Оттого-то и говорятъ про нихъ: "Пошехонцы -- слѣпороды, въ трехъ соснахъ заблудились и на сосну лазили Москву смотрѣть".
-- "Уладимъ съ бабьемъ", говорили земляки -- тверитяне; да ничего не уладили, и чуть-чуть опять было не попалъ къ становому. Такъ прошелъ надъ Волгой бурлацкимъ путемъ вплоть до Костромы. Зашелъ за Кострому, да и думаю: не прожить мнѣ и христовымъ именемъ безъ паспорта и не догнать расшивы. Кострома-же, какъ говорятъ, веселая сторона и Костромичи, также какъ и Ярославцы, не сидятъ дома: кто за Кавказъ ушелъ, кто въ Сибирь, кто въ Польшу, кто въ Москву, а галичане -- тѣ мастера, плотники и печники; ветлужане -- судорабочіе; иные же костромичи -- шапочники, иные -- фабричники. Пригляжу, думаю, гдѣ нибудь лодку, да и съ Богомъ, какъ дѣлаютъ бурлаки, когда имъ возвращаться домой не на чемъ и съ заработковъ ничего не осталось. Сталъ я такъ думать; а тутъ подошла "красная горка": дѣвки на излюбленныхъ холмикахъ у Волги весеннія пѣсни поютъ, хороводы водятъ,-- народу вездѣ пропасть,-- лодку-то никакъ нельзя приспособить. И вотъ, какъ теперь помню, въ Ѳомино воскресенье,-- что въ Костромской губерніи зовется " радоницею " (оттого, будто-бы, что родители радуются, когда ихъ приходятъ на могилки поминать и христосоваться съ ними), смотрю, въ радоницу-то въ эту -- около одного села на кладбищѣ весь народъ. Поминаютъ родителей, женихи съ невѣстами цалуются, выспрашиваютъ у покойныхъ родителей благословенія, кладутъ на могилы яйца; угостили, какъ прохожаго, и меня; надавали яицъ, хлѣба; и ужь подъ вечеръ загуляли они, а я все думаю да думаю, какъ бы лодку-то это раздобыть. Сталъ высматривать у берега -- нѣтъ ли подходящей; а у самого ноги-то такъ и подламываются. А что дѣлать? Христовымъ именемъ безъ паспорта не пройдешь,-- пожалуй еще въ острогъ посадятъ; а въ работу безъ паспорта тоже никуда не принимаютъ; и волей-неволей пришла пора либо топиться, либо грѣхъ на душу взять. Взялъ грѣхъ,-- высмотрѣлъ лодку, раздобылъ весла, да и уплылъ въ ночи; только собаки въ деревни залаяли и пьяный мужикъ закричалъ съ берегу: "Богъ на помочь!"...
-- И помогъ Богъ... отыскались въ лодкѣ и котелокъ, и рыбацкія снасти, чѣмъ рыбу удить, нашлась въ мѣшечкѣ и крупа. Ну, думаю, видѣлъ Господь мою печаль,-- доберусь какъ нибудь до Царицына. Ѣду ночь, ѣду день, а послѣ полудня остановился у одного затона, да и сталъ рыбу ловить. Только къ вечеру слышу изъ-за горы бурлацкая пѣсня:
"Ой разъ, ой разъ,
Еще разикъ, еще разъ!