Но не нашлось домовых ни на чердаке, ни в чуланах, ни в кладовых, ни в подвалах. Никто не отзывался на самые ласковые приветы и просьбы.
Вдруг Кузька увидел, что из самовара идёт пар, а из печи сами прыгают на стол пышки, ватрушки, лепёшки, блины, оладушки. В кувшинах, в кринках оказались молоко, мёд, сметана, варенья, соленья, кислый квас.Блюда с пирогами сами двигались к домовёнку. Лепёшки сами окунались в сметану. Блины сами обмакивались в мёд и в масло. Щи прямо из печи, из большого чугуна - наваристые, вкусные. Кузька и не заметил, как съел одну миску, другую, потом полную чашку лапши и закусил кашей с топлёным молоком. Напился квасу, брусничной воды, грушевого взвару, отёр губы и навострил уши.
В лесу кто-то выл. Или пел. Не поймёшь. Вой приближался. «Я несчастненькая!» - вопил кто-то совсем неподалёку. Уже стало понятно, что это слова песни. Песня была жалостная:
Уж я босая, простоволосая,
Одежонка моя поистёрлася…
Кузька на всякий случай залез под стол, Лешик - тоже.
- Это гость какой-то несчастненький жалует, - рассуждал домовёнок, поудобнее устраиваясь на перекладине под столом.
Ох, прохудилася, изодралася,
Вся клочками пошла да, ох, лохмотьями…
Хриплый бас раздавался уже под самыми окнами. Даже стёкла, то есть леденцы, дребезжали.