Государство само по себе цели не имеет: оно не что иное, как средство, с помощью которого люди удовлетворяют потребностям, вложенным в них природою. Не люди существуют для государства, а государство для людей. Потребность общими силами защищать общие интересы соединила людей в общежитие. Созданное всеми и для всех государство должно и служить интересам всех: Цель государства -- общее благо {34* Е veramente meravigliosa cosa è a considerare, a quanta grandezza venne Atene per ispazio di cento anni, poichè la si libero dalla tirannide di Pisistrato. Ma sopra tutto meravigliosissima cosa è a considerare, a quanta grandezza venne Roma, poichè la si libero da' suoi Re. La cagione è facile ad intendere; perché non il bene perticolare ma il bene commune è quello che fa grandi le città... Onde ne nasce che gli uomini a gara pensano ai privati ed a publici commodi; e l'uno e l'atro viene meravi-gliosamente a crescere (Discorsi. Кн. II. Гл. 2). E. benchè moite volte, per suffragi pubblici e liberi, si sia dato ampla autorità a pochi cittadini di potere riformagla; non pertanto mai ordinata a commune utilità, ma sempre a proposito della parte loro: il che ha fatto non ordine, ma maggiore disordine in quella città (Там же. Кн. I. Гл. 49). Nonindemo, per non lasciare questa parte indecisa dico, corne in un cittadino che viva sotto le leggi d'una repubblica, credo sia più laudabile e meno pericoloso il procedere di Manilo; perché questo modo tutto è in favore del pubblico, e non risguarda in alcuna parte ail' ambizione privata; perché per taie modo non si puô acquistare partigiani, mostrandosi sempre aspro a ciascuno, ed amando solo il ben commune; perché chi fa questo, non s'acquista particolari amici, quali noi chiamiamo, come di sopra si disse, partigiani. Talmentechè, simil modo di procedere non puô esser più utile ne più desiderabile in una repubblica; non mancando in quello l'utilità pubblica, e non vi potendo essere alcun sospetto della potenza privata (Там же. Кн. III. Гл. 22). La cagione perché tutti questi governi sono stati defettivi, è che le riforme di quegli sono state fatte non a satisfazione del bene commune, ma a corroborazione e securità della parte19) (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze). Ср. также: Storie Florentine. Кн. III, § 1; кн. III, § 5 и ниже, с. 139--143.}.
Но по силам ли такая задача государству, как его понимает Макиавелли?
Дабы ответить на этот вопрос, мы должны познакомиться с воззрением Макиавелли на человеческую природу.
2. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА
В человеке живут самые разнообразные влечения, которые и управляют его деятельностью. Человек не имеет врожденных нравственных понятий, он лишен всякой внутренней силы, которая сдерживала бы его влечения и направляла бы их в ту или другую сторону. Человеческие влечения возбуждаются внешними впечатлениями и действуют тем сильнее, чем чувствительнее полученный ими извне толчок. Человека, как его нам рисует Макиавелли, можно сравнить с музыкальным инструментом, который не действует самопроизвольно, а издает звуки лишь тогда, когда по его клавишам ударяет какая-либо внешняя сила. Хотя люди, говорит Макиавелли, и хвалят заслуживающее похвалу и хулят заслуживающее хулу, тем не менее большая часть из них, ослепленные ложным счастьем или ложной славой, преднамеренно или невольно вступают на путь тех, которые более заслуживают порицания, чем похвалы. Между тем как они могли бы основать республику или монархию и этим приобрести себе прочный почет, они вместо того обращаются обыкновенно к тирании, не замечая, какой славы, какой безопасности, какого внутреннего удовлетворения они себя этим лишают и какому позору, какой хуле, какой опасности и какому беспокойству они себя подвергают {85* Discorsi. Кн. I. Гл. 10.}. Таким образом, по Макиавелли, люди могли бы, если бы только не поддавались напору внешних впечатлений, отличать славное от бесславного: спокойное созерцание последствий известных действий помогло бы им отличать добрые действия от дурных; но так как в них нет внутренней нравственной силы, которая побуждала бы их следовать тому, что хорошо, избегать того, что дурно, то они поддаются внешним впечатлениям, которые возбуждают их дурные стороны и завлекают наложный путь.
Если деятельность людей направляется влечениями, возбуждаемыми внешними случайными обстоятельствами, то эта деятельность не может быть ни устойчивой, ни последовательной. Если зашевелится в людях какое-нибудь чувство под внешним впечатлением, то они поддаются ему; но вот они сталкиваются с явлением, возбуждающим в них новое влечение, и они отдаются ему и, действуя под его напором, парализуют результаты своей собственной деятельности, которыми они были обязаны преобладанию в них первого чувства. Так именно поступил Паоло Больони, по поводу поведения которого Макиавелли замечает, что люди не умеют быть ни совершенно злыми, ни совершенно добрыми, ибо и для совершения зла требуется известное величие и возвышенность чувств, на что, однако, люди не способны. В войне с Юлием II Паоло руководило чувство вражды к нему. Но вот этот враг вступает к нему в город; вместо того чтобы остаться верным чувству вражды, в нем, под впечатлением отважного поступка папы, зашевелилось новое чувство -- трусость, и, отдаваясь ему, он не решается убить папу и упускает таким образом случай раз навсегда покончить со своим врагом {86* Там же. Кн. I. Гл. 27.}. Такой неустойчивостью людей, их постоянными колебаниями между различными чувствами Макиавелли объясняет также поведение полководцев, не умеющих избегать вредных последствий неблагодарности, которая выпадает на их долю, когда князья, воспользовавшись плодами их побед, не нуждаются более в их услугах. Полководцы, по мнению Макиавелли, должны после одержанной ими победы сделать одно из двух: или немедленно же покинуть войско и, отказавшись от всяких тщеславных планов, передать его в руки князя, или же броситься в противоположную сторону и предпринять все меры, которые необходимы для того, чтобы обратить победу в свою пользу. Других путей не существует. Но так как люди не умеют быть ни совершенно добрыми, ни совершенно злыми, то они обыкновенно не делают ни того, ни другого и гибнут жертвою своего малодушия {87* Там же. Кн. I. Гл. 30.}.
Итак, деятельность людей неустойчива и непоследовательна. Люди, говорит Макиавелли, очень легко поддаются впечатлениям, но чувства их, быстро воспламеняющиеся, так же быстро и остывают {88* и Principe. Гл. 6.}. Поэтому людей не трудно убедить в чем-либо, но не легко поддержать их в этом убеждении {89* Там же.}. Люди непостоянны по самой природе своей, и лишь законы в состоянии обуздывать их страсти. Напрасно говорят писатели, будто народ непостоянен: неустойчивость есть недостаток, общий всем людям, и князь, не сдержанный законами, еще изменчивее толпы {90* Discorsi. Кн. I. Гл. 58.}.
Если же мы видим, что люди перестают иногда колебаться между различными чувствами и стремительно преследуют известную цель, то это объясняется не настойчивостью и последовательностью, а тем, что какой-либо внешний толчок вызвал в них с особенной силою известное влечение, которое всецело и овладевает ими. Если, например, что-нибудь угрожает людям опасностью, то их охватывает чувство страха и, безотчетно отдаваясь ему, они направляют всю свою деятельность к устранению этой опасности. Чувство страха ослепляет их до того, что они нередко, сами того не подозревая, идут навстречу опасности, подкрадывающейся к ним со стороны, с которой они менее всего ожидали ее. Люди поступают, говорит Макиавелли, повторяя слова короля Фердинанда20), как мелкие хищные птицы, которые набрасываются на добычу с такой жадностью, что не замечают большей птицы, которая вьется над ними и готова наброситься на них {Там же. Кн. I. Гл. 40.}.
Люди не имеют власти над своими страстями и в стремлениях и желаниях не умеют соблюдать чувство меры. Так, например, люди в своем стремлении завоевать себе свободу увлекаются до того, что угрожают свободе других, и ту же самую несправедливость, против которой они только что вооружились, причиняют другим, как будто, прибавляет Макиавелли, нужно обижать или быть обиженным {Там же. Кн. I. Гл. 46.}. Это неумение сдерживать свои страсти, действовать спокойно и обдуманно нередко бывает причиною тому, что деятельность людей, направленная на известную цель, остается бесплодной, хотя эта цель сама по себе вполне достижима. Малейший успех делает людей самонадеянными, ими овладевают надежды, увлекающие их за пределы осуществимого. Люди поэтому, говорит Макиавелли, нередко лишаются прочного и близкого блага в своем самонадеянном стремлении к большему, но отдаленному благу {93* Discorsi. Кн. II. Гл. 27.}.
Между желаниями людей и их силами не существует соответствия. Природа людей, говорит Макиавелли, такова, что они всего требуют, но достигнуть всего не в состоянии, так что их желания всегда сильнее способности осуществить желаемое; отсюда и постоянное недовольство приобретенным и постоянная неудовлетворенность {94* Там же. Кн. I. Гл. 37.}. Желания людей, говорит Макиавелли в другом месте, ненасытны, так как природа дала им силу и влечение желать всего, а судьба наделила их способностью лишь достигать немногого; поэтому, продолжает Макиавелли, в умах людей возникает постоянная неудовлетворенность и отвращение к приобретенному; этим же объясняется то, что люди хулят настоящее, хвалят прошедшее, желают будущего, не руководствуясь при этом никакими разумными мотивами {95* Там же. Кн. II. Введение.}.