Но и там, где двигательницей является судьба, человек не утрачивает безусловно своего значения. Макиавелли заставляет его тогда играть роль орудия судьбы, исполнителя ее предначертаний. Когда, говорит Макиавелли, судьба хочет совершить великие дела, то она избирает человека, имеющего достаточно ума и мужества, чтобы понять благоприятность условий и воспользоваться ими. Когда же судьба хочет совершить какой-нибудь важный переворот, тогда она также выставляет передовых людей, которые должны содействовать ей произвести этот переворот {72* Discorsi. Кн. II. Гл. 29.}. Главу, из которой мы заимствовали только что приведенное место, Макиавелли заканчивает словами: "Люди содействуют судьбе, но не могут противостоять ей, прядут ее нити, но не в силах разорвать их. Они не должны рассчитывать на судьбу; и так как они не знают ее намерений и пути, которые она преследует, пути кривые и неисповедимые, то они и должны всегда надеяться и, надеясь, никогда не полагаться на судьбу, каково бы ни было их положение и в какой бы нужде они ни находились бы ". Человек может и должен вступать в борьбу с судьбою. Мы видели выше, что Макиавелли сравнивает действие судьбы с рекою, внезапно выступившей из берегов. Этим же сравнением он пользуется, дабы выяснить, что люди имеют в своем распоряжении средства, могущие предупреждать вредные последствия вторжения судьбы. Как можно плотинами и каналами предупреждать разлитие реки, так точно и судьба лишь там проявляет свою власть, где нет силы, способной оказать ей сопротивление {73* Il Principe. Гл. 25.}.
Кроме судьбы, действующей порывами, Макиавелли признает существование еще другой силы, которую он также иногда называет судьбой, но которая имеет иное значение. Он называет ее также счастьем, когда она благоприятствует людям, -- несчастьем, когда она становится им поперек дороги. Эта сила есть не что иное, как стечение случайных обстоятельств, слагающихся помимо воли людей. Хотя везде у Макиавелли проглядывает воззрение, по которому все, что не физическая природа, есть создание человека, тем не менее, изучая историю, он не мог не заметить, что многое в политической и общественной жизни народов не может быть объяснено одним этим фактором. И вот, дабы выйти из затруднения, он приписывает все то, что не может быть объяснено свободной волей людей, вмешательству судьбы. Там, где идет речь о личности как о творце известных учреждений, как о двигательнице известных событий, там Макиавелли чувствует себя в своей области и пускается в подробный анализ; там же, где заявляют о себе другие факторы, там он, как бы сознавая свое бессилие определить их характер и значение, подводит их под понятие судьбы, счастья или несчастья, не разлагая эти, во всяком случае сложные, причины на их составные элементы. Судьба в этом втором смысле составляет фактор, с которым, по мнению Макиавелли, справиться не трудно. Сила его обратно пропорциональна силе людей. Там, где человек свободно проявляет свои способности, там область, в которой хозяйничает судьба, очень ограничена. Там же, где люди слабосильны и вялы, там судьба держит их в своих руках {74* Dove gli uomini hanno роса virtù, la fortuna dimostra assai la potenza sua15) (Discorsi. Кн. II. Гл. 30).}. Великие люди, говорит Макиавелли, остаются все те же, как бы счастье ни колебалось; и, когда судьба меняется, возвышая их или унижая, они остаются верны себе, сохраняют бодрость духа и обусловливаемый им образ действия, так что всякий видит, что судьба не имеет над ними власти. Иначе поступают бессильные люди: они пьянеют от счастья и делаются тщеславными, приписывая все доставшиеся им случайно блага добродетелям, которых они никогда и не знавали {75* Там же. Кн. III. Гл. 31.}. Таким образом, счастье и несчастье не стесняют деятельности великих людей: они идут прямо к своей цели, не рассчитывая на счастье и не смущаясь несчастьем. Счастливое стечение обстоятельств имеет для них значение лишь настолько, насколько оно представляет им удобный случай к приложению своих сил и уменья {76* * Ma per venire a quelli che per propria virtù e non per fortuna, son diventati principi, dico che li più eccelenti sono Moisè, Ciro, Romulo, Teseo e simili... Ed esaminando le azioni e vita loro, non si vedrà che quelli avessino altro dalla fortuna che l'occasione, la quale dette loro materia di potervi introduire quella forma che a lor parse16) (Il Principe. Гл. 6).}. Но иногда вмешательство судьбы облекается в форму, более доступную человеческому уму. Время от времени, говорит Макиавелли, происходят перевороты, производимые или людьми, или небом. К последним должно причислить чуму, голод, наводнения. "Что такие явления бывают, в этом, я думаю, -- говорит Макиавелли, -- сомнения быть не может как потому, что рассказами о них наполнены исторические повествования, так и потому, что действие их выразилось в забвении прошедшего, наконец, и потому, что они лежат в порядке вещей, ибо как простые тела часто, когда в них накопилось много лишних веществ, самопроизвольно делают движение, последствием которого является очищение, служащее им в пользу, так точно и в сложном теле, каким является человеческий род, случается, что когда все страны до того переполнены жителями, что совместная жизнь делается невозможной и им некуда переселиться, ибо все места заняты, и когда хитрость и злоба людей достигли своих крайних размеров, мир необходимо должен очиститься тремя вышеупомянутыми путями, дабы люди, уменьшившись в числе и униженные, могли бы жить удобнее и сделаться лучше" {77* Discorsi. Кн. II. Гл. 5.}. Хотя приведенное место и не отличается особенной ясностью, и Макиавелли, с одной стороны, говорит о небе, ниспосылающем на человечество голод и болезни, с другой же стороны, проводит параллель между этими явлениями и процессом в организме, тем не менее нельзя не заметить, что тут не идет более речи о той слепой судьбе, мотивы, средства и цели вмешательства которой остаются необъясненными человеку. Primum movens17) явлений и тут является судьба, но эта сверхъестественная сила действует уже по известным законам, пользуется существующими естественными условиями и лишь комбинирует их таким образом, чтобы они производили тот, а не другой результат. Ее можно сравнить с естествоиспытателем, который пользуется своим знакомством с законами, управляющими физической природой, чтобы вызвать то или другое явление и воспользоваться им для своих целей.
Вмешательством судьбы Макиавелли объясняет и те перевороты, которые, по его воззрению, наступают в известные промежутки времени и разрушают все результаты предшествующего исторического развития. Эти перевороты уничтожают не только все выработанное человеком, но и изглаживают самую память о прошедшем. Та горсть людей, которая остается в живых после всеобщего крушения, не принадлежит к носителям того порядка, который был выработан предшествующими поколениями. Эти люди и не могут поэтому служить посредствующим звеном между отжившим человечеством и долженствующим народиться вновь. Они даже не способны хранить память о прошедшем, ибо это прошедшее отошло в вечность, не успев даже задеть их. Таким образом, перевороты, происходящие через известный промежуток времени, разрушают все без остатка, и человечество стоит снова на своей первоначальной исходной точке. Мир представляет собою опять tabula rasa18), и человек должен снова начать свою работу -- наполнять этот белый лист содержанием. Эта работа выпадает на долю тех людей, которые пережили всеобщее разрушение. Хотя они и не носят на себе следов стертого с лица земли порядка, они тем не менее имеют природу, общую всем людям. Если они и не унаследовали созданного прежними поколениями, то они все же носят в себе тот источник, из которого вылился разрушенный строй. Несмотря на всеобщее разрушение, зло с корнем не вырвано, ибо это зло лежит в самом человеке, это зло -- природа человека. И вот почему белый лист снова наполняется тем же содержанием, которое только что было стерто с него. Повторяется сызнова весь тот процесс, который человечество только что пережило. И этот процесс порождает те же результаты и продолжается до тех пор, пока мир не наполняется вновь людской злобой, которая влечет за собою новое разрушение. Отсюда вечное круговращение. Но человечество, описывая эти круги, не двигается вперед, а постоянно возвращается к своей первоначальной исходной точке. Описав круг, оно ничему не научилось, никаких результатов не добыло и возвращается к своему прежнему состоянию, дабы сызнова и с роковой необходимостью вступить на прежний путь. История человечества не есть, следовательно, прогрессивное движение, разложение старого, нарождение новых сил и их развитие. Люди не способны к усовершенствованию; они даже не способны устоять на том уровне, на котором застает их естественное состояние. Люди живут лишь для того, чтобы спускаться все ниже со ступеньки на ступеньку, пока испорченность их не достигнет крайних размеров и новый переворот не очистит мир от накопившейся людской злобы.
II
Цель государства и перевоспитание человека в государстве
1. ПЛЕМЯ, НАЦИОНАЛЬНОСТЬ И ГОСУДАРСТВО
Макиавелли чуждо понятие племени как целого, связанного единством происхождения. То, что заставило соединиться людей в общежитие -- не родство, а исключительно общность интересов. Государство не выросло из семьи, и родственные отношения никогда не служили связующим началом общежития. Люди жили первоначально разрозненно, и единство происхождения не сближало их. Лишь когда необходимость защищаться общими силами была осознана людьми, они решились сблизиться и основать государство. При этом сближении единство крови никакой роли не играло, и люди различного происхождения могли соединиться в общежитие. Не бессознательный мотив родства, а свободная воля людей, действовавших в сознании общности своих интересов, соединила людей в государство {78* Discorsi. Кн. I. Гл. 1--2.}.
Соединившись в отдельные группы, люди остаются те же. Ни совместная жизнь в государстве, ни одинаковые исторические судьбы, ни единство языка и религии не налагают на людей особого отпечатка, и наклонности, воззрения и чувства людей остаются неизменными, какое бы историческое прошедшее люди ни имели за собою, под каким бы политическим строем они ни жили, на каком бы языке ни говорили, какую бы религию ни исповедовали. Макиавелли чуждо понятие национальности как культурного целого {79* См. ниже, с. 96--99.}.
Для него существует лишь политическое единство -- народ, который в его глазах не что иное, как совокупность отдельных граждан, связанных своим сожительством в государстве.
Это государство, по воззрению Макиавелли, не объективный порядок, имеющий свое основание в самом себе и преследующий свои цели независимо от воли людей; это и не организм, имеющий свою особую природу и развивающийся по неизменным законам; это, наконец, и не божественное установление, преследующее пути, предначертанные ему Провидением. Государство создано людьми, держится и направляется свободною волею людей. Оно не имеет никакого самостоятельного бытия: человек, которому оно обязано своим существованием, держит его в своей власти и может по произволу видоизменять его, разрушать и вновь созидать. Это положение не есть только последствие, логически вытекающее из воззрения Макиавелли на возникновение государства, но и находит себе подтверждение в многочисленных местах "Discorsi" и "Il Principe". Укажем на некоторые из них. В 10-й главе первой книги "Discorsi" Макиавелли говорит, что между хвалеными людьми заслуживают наибольшей похвалы учредители религий, основатели республик и монархий; напротив, позорна деятельность разрушителей религий, монархий и республик. Таким образом, Макиавелли выходит тут из предположения, что государства и религия -- искусственные учреждения, которые создаются и разрушаются людьми. Устроители государств могут создать по своему произволу любую государственную форму и не связаны ни историческим прошедшим народа, ни естественными условиями страны. Кто хочет, например, учредить республику, способную делать обширные завоевания, тот должен устроить ее по образцу Рима; желающий же создать республику, которая удовлетворялась бы небольшой территорией, должен ввести учреждения Спарты и Венеции {80* Discorsi. Кн. I. Гл. 6.}. Устроитель государства в своей творческой деятельности ничем не стеснен и связан лишь теми целями, которые по произволу ставит себе организуемое им общежитие. Человек не только способен из сырого материала создать любую государственную форму, но и, наперекор естественным условиям, ввести в стране, благоприятной монархии -- республику, а в стране, благоприятной республике -- монархию. Макиавелли требует только, чтобы этот человек пользовался авторитетом и обладал способностями, выходящими из ряда обыкновенных (Discorsi. Кн. I. Гл. 55). Хотя Макиавелли и не отрицает того влияния, которое могут оказать на развитие государственной жизни условия физической природы, тем не менее он не считает этого влияния неотразимым и думает, что оно может быть парализовано учреждениями и законами. Человек в состоянии бороться с физической природой, устранять препятствия, созданные ею, и заменять искусственными средствами недостаток благоприятных естественных условий. Богатство природы и плодородие почвы, говорит Макиавелли, имеют вредное влияние на государственную жизнь в том отношении, что развивают праздность, не понуждают людей к настойчивому труду и делают их склонными к раздорам. Тем не менее желательно, продолжает Макиавелли, чтобы при основании городов выбирались эти именно плодородные местности, ибо в таких местностях население быстрее возрастает и успешнее развивает в себе элементы силы; неблагоприятные же последствия плодородия и богатства страны могут быть устранены законами и учреждениями. И в подтверждение своего мнения приводит Рим, который, благодаря законам, изданным Ромулом, Нумою и другими, сумел преодолеть неблагоприятные условия своего естественного положения {Там же. Кн. I. Гл. 1. Ср. также: Storie Florentine. Кн. I.}. Хотя устроитель государства тем легче достигает своей цели, чем сырее и ближе к природе тот материал, из которого ему приходится создавать свое творение, тем не менее энергическая личность способна установить совершенно новые условия государственной жизни и у народа, который уже долгое время жил под известной формой общежития и привык к ней {82* Там же. Кн. I. Гл. 11.}. Даже народ, в корне испорченный, может быть воскрешен к новой жизни деятельностью одного человека. Если хорошие законы, целесообразные учреждения не в силах спасти народ от упадка, то отдельный человек в состоянии вывести его на путь обновления. И если у этого человека достанет сил и настойчивости и смерть не оторвет его от предпринятого им дела, то он сумеет излечить общежитие от болезни, подтачивавшей его существование {Discorsi. Кн. I. Гл. 17.}. Влияние человека в деле переустройства государства всего резче выступает в том месте "Discorsi", в котором Макиавелли сравнивает реформатора с ваятелем. Как ваятель из сырого мрамора скорее высечет прекрасную статую, чем из камня, который уже служил материалом другому художнику, так точно и реформатору легче основать новый государственный порядок у горных жителей, чуждых всякой гражданственности, чем у жителей городов, которых общежитие уже испорчено. Что может быть характеристичнее такого сравнения: организатор государства и ваятель! Как скульптор должен обладать лишь чувством красоты и искусной опытной рукой, чтобы из куска мрамора создать прекрасный образ, так точно и устроитель государства, по Макиавелли, должен обладать лишь политическим искусством и крепкой волей, дабы облечь грубую форму общежития в совершенный государственный порядок. Как никакой мрамор не в силах устоять против твердого резца ваятеля, так и никакое общество, каковы бы его историческое прошедшее и условия его государственной жизни ни были, не в состоянии поставить реформатору непреодолимых препятствий на пути его организаторской деятельности.