Но большинство людей не руководствуется ни в своих поступках, ни в своих суждениях началом общего блага, а имеет в виду исключительно личный интерес. Люди в большинстве случаев замыкаются в круг своих частных интересов, их нравственные понятия заражены теми предвзятыми мнениями и взглядами, которыми пропитана их ближайшая общественная среда, и они умеют ценить лишь то, что доставляет им непосредственные наслаждения. Они не способны возвыситься над предрассудками своей среды и обнять всю совокупность общественных отношений, раскрывающих соответствие между частными интересами и интересами целого.
Дабы люди признавали в общей пользе мерило своих поступков, необходим целый ряд условий, и задача законодательства -- создать эти условия {418* Ibid. D. II. Ch. 15--16, 23, 24.}.
Лишь просвещенный разум, свободный от предрассудков, способен постигнуть соответствие между частным интересом и интересом общим и понять, какие поступки служат общему благу. Человек невежественный и слабоумный может быть воодушевлен прекрасными намерениями, но он всегда окажется неспособным осуществить свои намерения и изыскать путь к добродетели. Просвещение есть поэтому одно из важнейших условий, содействующих развитию нравственности, и задача государства -- бороться с невежеством толпы, просвещать ее, проповедовать ей истинные правила морали и устранять все те общественные элементы, которые видят в невежестве опору своей власти и своего влияния {419* Ibid. D. II. Ch. 16, 24.}.
Но дабы человек следовал правилам нравственности, недостаточно, чтобы он знал и ценил их, необходимо также, чтобы он был вынужден следовать им.
Мы знаем, что единственными пружинами человеческих поступков служат страсти. Страсти -- не зло, напротив, чем сильнее в человеке страсть, тем он способнее бороться с трудностями и препятствиями, тормозящими его деятельность, тем энергичнее и плодотворнее эта деятельность. Человек бесстрастный, если он и умеет отличать добро от зла, не способен приносить действительную пользу государству, ибо служение государству предполагает воодушевление и смелость, человек же бесстрастный не имеет ни того, ни другого. Он избирает протоптанные пути, мыслит чужими мыслями и умеет лишь плыть по течению. Полет мысли, смелость и самостоятельность в решениях, отвага и неустрашимость в действиях, уменье безотчетно отдаваться идее, пренебрежение предрассудками -- все это дается лишь человеку, в котором загорелась сильная страсть. Страсть -- это тот рычаг, который двигает человеком и воодушевляет его к великим подвигам. Не будь страстей -- человечество остановилось бы в своем развитии {420* Helvetius. De l'Esprit Discours. D. III. Ch. 7.}. Государство не должно поэтому заглушать страстей, а лишь направлять их на благую цель. Государство должно быть организовано таким образом, чтобы необходимость заставляла людей быть добродетельными, и чтобы они, побуждаемые личным интересом, служили интересу целого {421* Ibid. D. III. Ch. 16, 18, 25; d. II. Ch. 21.}.
Очевидно, что в деспотическом государстве это невозможно. В государстве, где власть покоится в руках абсолютного монарха, где государственными делами заведуют слуги и клевреты, где народ исключен из всякого участия в политической жизни, где интересы властителя противоречат интересам целого, в таком государстве ни угнетатели, ни угнетенные не имеют понятия об общем благе и о своих обязанностях. Слуги деспота стараются лишь угодить капризам и вкусам своего повелителя, подданные преследуют лишь свои частные интересы, и вся их деятельность исчерпывается заботою о своих личных нуждах: черствый, узкий эгоизм господствует во всех слоях угнетенного народа. Дабы следовать правилам нравственности, вытекающим из начал общего блага, надо иметь ясное представление об этих правилах. Такое ясное представление доступно лишь людям просвещенным. Деспотическое же государство не терпит просвещения. Невежество народа -- самая надежная опора деспотизма: в такой абсолютной монархии мысль, ничем не возбуждаемая, глохнет, общая апатия и лень расслабляет умственные силы, и сон, глубокий сон -- удел народа, лишенного политической свободы.
Только в свободном государстве, где граждане признают над собою лишь одного владыку -- закон, где все по мере сил и способностей принимают участие в политической жизни, где общественная деятельность -- не угождение вкусам и прихотям деспота, а служение государству, хранителю и защитнику интересов всех, лишь в таком государстве граждане имеют ясное представление о своих обязанностях и признают в общем благе высшее мерило своих поступков. Если в несвободном государстве добродетельный человек -- предмет насмешек или сожаления, и честное служение общему благу навлекает на него лишь подозрение власть имущих, то в свободном государстве путь добра открыт всякому, и добродетель вознаграждается по заслугам {422* Ibid. D. III. Ch. 18--22.}.
Но не только политические условия, но и экономическая обстановка содействует развитию добродетели.
В государстве, в котором законодательство не предупреждает накопление богатств в руках немногих, развивается алчность и пренебрежение идеальными благами. Граждане, гоняясь за материальными выгодами, предпочитают непосредственные чувственные наслаждения тем отдаленным благам, которые сулит им честное общественное служение. В государстве же, где граждане бедны, потребности их ограничены, а умеренность в желаниях делает их недоступными подкупам, и никакие обещания, как бы соблазнительны они ни были, не в силах совратить их с пути добра, общественные интересы перевешивают интересы частные, и граждане воодушевлены лишь одним стремлением -- по мере сил и способностей служить своему отечеству и народу {423* Ibid. D. III. Ch. 23--24.}.