Истинная добродетель заключается, во-первых, в содействии нашему личному счастью (личное благоразумие), во-вторых, в содействии счастью других (деятельное благожелание). Личное благоразумие заключается в умении жертвовать ближайшими, но меньшими удовольствиями ради больших, но более отдаленных удовольствий; деятельное же благожелание -- в умении жертвовать личными интересами ради интересов других, если эти последние интересы важнее и удовлетворение их увеличивает общий запас счастья. Добродетель поэтому связана с известным усилием, с устранением препятствия, которое имеет своим последствием перевес счастья {437* Ibid. P. I. Ch. 8, 15.}.
Но люди в большинстве случаев, благодаря своей близорукости и неумению предвидеть последствия своих поступков, предпринимают лишь поступки, которые сулят им непосредственные удовольствия, и не задают себе вопроса, увеличит ли данный поступок общий запас счастья. Нравственные правила нуждаются поэтому в искусственных санкциях. Государственная и общественная жизнь должна обставлять людей условиями, которые облегчали бы им делать расчет последствий своих поступков, и выяснили бы им связь между личным и общим счастьем. Законы должны установлять награды за поступки, увеличивающие общий запас счастья, и наказание за деяния, уменьшающие этот запас. Этому воспитанию в людях нравственных понятий должно содействовать и общественное мнение, которое произносит строгий приговор над людьми, не умеющими подчинять свои личные интересы общественной пользе, и ободрять тех, которые содействуют увеличению общего запаса счастья {438* Ibid. P. I. Ch. 7, 8.}.
4. Дж. Ст. Милль
Конечная цель человеческого существования -- счастье. Под счастьем должно понимать удовольствие и отсутствие страдания, под несчастьем -- страдание и отсутствие удовольствия.
Что люди желают счастья -- это факт очевидный и общепризнанный.
Но есть ли счастье -- единственная цель человеческих стремлений? Очевидно, что нет. Мы видим, что предметами человеческих стремлений являются нередко добродетель, слава, власть, и что люди ищут этих благ так же искренне и так же страстно, как они стремятся к счастью. Но, всматриваясь ближе в мотивы этих желаний, мы увидим, что источник их не что иное, как стремление к счастью.
Счастье не есть отвлеченное представление, а конкретное и многосложное целое, слагающееся из самых разнообразных элементов. Эти элементы суть все те блага, которые могут доставить нам удовольствие. Счастье как отвлеченное нечто никогда не является предметом наших желаний, стремление к счастью выражается в искании отдельных благ, доставляющих нам удовольствия. Но существует еще целый ряд других предметов, которые мы желаем и которые нельзя причислять к благам, составляющим наше счастье. К таким предметам принадлежат, например, деньги. Деньги сами по себе не могут ни увеличить, ни уменьшить нашего счастья, и люди первоначально дорожат ими лишь как средствами для достижения других желательных благ. Но постепенно представление о деньгах соединяется в нашем разуме с представлением о тех удовольствиях, которые мы доставляем себе с помощью денег. Мы перестаем видеть тогда в деньгах средство к цели, а дорожим ими как благом, желательным самим по себе. Подобной ассоциацией идей объясняется и любовь добродетели ради добродетели, властолюбие, тщеславие и т. п.
Под удовольствием не должно понимать одни чувственные наслаждения, а все то, что человек считает для себя желательным. Удовольствия очень разнообразны и понимаются людьми различно. Это различие обусловливается различием потребностей, и мы видим, что человек неразвитый имеет желания, не совпадающие с потребностями просвещенного человека. Человек просвещенный предпочитает чувственным наслаждениям удовольствия, дорожить которыми его научили его просвещенный ум и развитое нравственное чутье. Человек с просвещенным нравственным чутьем не завидует судьбе узкого эгоиста, если даже этот эгоист и наслаждается полным довольством. Человек с более развитыми способностями никогда не пожелает возвратиться к состоянию, на которое он смотрит как на низшую ступень человеческого существования. Если его потребности многосложнее и изощреннее, и он должен отказаться от полного их удовлетворения, он тем не менее предпочтет эту неудовлетворенность довольству человека с ограниченными желаниями. Отсюда вытекают два последствия: во-первых, счастье зависит не столько от количества, сколько от качества удовольствий; во-вторых, человек, способный сравнивать высшие удовольствия с низшими, всегда дает предпочтение первым. Мы нашли, таким образом, тот критерий, с помощью которого можно определить, в чем заключается истинное счастье. Этот критерий заключается в том преимуществе, которое дает человек, обладающий опытом и воспитавший в себе способности самопознания и самонаблюдения, известным удовольствиям над другими, принимая во внимание как их количество, так и их качество.
Если счастье -- единственная цель человеческого существования, то только в общем счастье и может заключаться высшее мерило нравственности.
Не личная выгода, не целесообразность поступков, т. е. их пригодность служить той или другой цели, являющейся в данное время предметом наших желаний, определяют нравственное достоинство поступков: мы действуем нравственно лишь тогда, когда признаем в общем счастье высшее начало нравственности и согласуем свои поступки с общей пользой.