Давно уже Гончаренко потерял и мать и отца. Вот уже три года, как серым волком, солдатом, он попирал землю ногами, огрубел, одичал во многом. Но этих слов не забыл.
«Помогу ей деньгами… Может быть, еще ничего страшного и не будет… И разойдемся».
Гончаренко вышел за ворота госпиталя. На солнечной стороне присел на придорожную тумбу.
На улице было светло и жарко. В пыли у дороги, неподалеку от него, сверкал осколок битого стекла. Кругом шли дома из серого камня. От них падали длинные, угловатые, синие тени. Редко проходили люди и еще реже дребезжали пролетки и фаэтоны. Тишина утра и теплота солнца разнежили усталые мышцы. Голова Гончаренко склонилась набок, и он, вздремнув, чуть было не упал с тумбы. Стряхнув сон, Гончаренко встал на ноги, судорожно зевнул и так остался с открытым в изумлении ртом.
Прямо навстречу ему, по тротуару, шли, оживленно разговаривая, артиллерист Удойкин и поразившая его в день приезда девушка с лицом иконописного ангела. Вот они поравнялись с ним и, не взглянув в его сторону, прошли мимо.
Гончаренко вдруг представил себе, что видит их в последний раз, что если он потеряет их из виду, то никогда уже не найдет ответа на мучительный вопрос о войне.
— Поликарп Ермилович! Товарищ дорогой, — погоди-ка, постой! — крикнул он чересчур громко для расстояния в десять шагов, разделявшего их.
Удойкин остановился. Быстро повернулся назад. Увидев Гончаренко и, как видно, узнав его, он что-то сказал своей спутнице и поманил его к себе рукой.
— Ну-ка, ходи к нам, друже!
Гончаренко быстро подбежал к ним и поздоровался. На приветствие ему ответили, причем он заметил, как глаза девушки с внимательной настороженностью посмотрели на него.