* * *
В гостиной, роскошно обставленной мягкой мебелью, коврами, пальмами в бочонках, задрапированных в красное, роялем в кремовом чехле, за столом сидело пять человек. На столе стояли крошечный самовар, сухарница с печеньем, три больших вазы с вареньем и сиропом, несколько пустых и наполненных дымящимся чаем фарфоровых чашек.
Сергеев сделал общий поклон и сел неподалеку.
— Нехорошо, батенька, — раздался чей-то укоризненный голос. — Нехорошо. Уж крестного стал забывать. Можно сказать, произведение моих рук, господа. Ведь это я произвел его в поручики, а он и не узнает.
Сергеев, покрасневший до корней волос, подошел к говорившему и пожал ему руку. Перед ним сидел, развалившись в кресле, полковник Филимонов. Тот же сливой нос, те же в мешках глаза.
— Ну, как живем, поручик?
Сергеев начал рассказывать о себе. Филимонов одобрительно слушал его и ласково улыбался. Где-то послышался звонок. Преображенский заторопился к парадной двери.
— Идет, идет! Это он, господа.
Все в ожидании замерли. Быстро раскрылась дверь, я в комнату вошел высокий, стройный офицер в погонах капитана штаба. Голова его, от затылка до подбородка, была начисто выбрита, большой с горбинкой нос, насмешливый рот, играющие ресницами глаза — сразу приковывали к нему внимание.
— Здрасте, господа, — сказал он громким баритоном. Поочередно пожал всем руки, при этом щелкал, звенел шпорами и рекомендовался: — Капитан штаба его высочества, граф Лисовицкий… Приятно.