— Ну? — Преображенская посмотрела на него. — Невозможный беспорядок, друг мой, у вас. Но что же вы стоите? Садитесь. Да не на стул, а сюда, на диван.
— Тамара Антоновна!
— Ну что, мой милый? — Горячая, мягкая рука прикоснулась к его груди. Кровь забурлила. Вспыхнуло страстное желание.
— Что, мой мальчик?
Сергеев обнял и поцеловал женщину.
— Милый, закройте окно… и погасите свет… Да… Снимите, пожалуйста, телефонную трубку.
…Она ушла, когда за окном уже посветлело зеленоватой рассветной мутью. Сергеев лежал, точно раздавленный. Он казался самому себе грязным с ног до головы. До этой ночи он не знал еще женского тела и страсти. К физическому отвращению примешивалось чувство нравственной боли, точно какая-то огромная незаслуженная обида, боль непонятной тоски по чему-то невозвратимо утраченному, — все смешалось в его сознании в темный, тяжелый клубок.
— Ах что я… Что думал… И в этом любовь? Как буду любить Анастасию Гавриловну? Я недостоин… Недостоин.
Сергеев лег ничком на диван и накрыл голову подушкой. Но от подушки шел крепкий запах жасмина, «ее» любимых духов. Сергеев с силой отбросил подушку в сторону.