— О, боже мой… я ведь всегда готов итти на соглашение. Но вы подменяете идею… Вы…
— И потом, товарищ, — прервал председателя Удойкин, — где туманные жизни с фонарем — насчет сотворения миров и прочих Гималаев. В плане есть Гималаи — есть. Что за прииски, и козни, — где Гималаи? Который раз и навсегда…
Председатель слушал Удойкина, жевал тонкими губами, хватался за голову, раскачивая ее в стороны, как от сильной зубной боли.
— Нечего слушать Удойкина, — раздался чей-то голое над самым ухом Гончаренко. Перед ним стоял улыбающийся Драгин. Гончаренко горячо пожал ему руку.
— Удойкин, когда говорит, то мелет ерунду, — сказал Драгин. — Хотя меньшевикам очень полезно его слушать. Он обязательно своим красноречием и напористостью угробит председателя-меньшевика. Честное слово, на моих глазах человек сохнет.
— А почему Удойкин у эсеров, а не в нашей партии?
— Тут двояко можно объяснить. Во-первых, вдумайтесь в название партии. Тут тебе сразу и социалист и революционер. Лучше ничего не придумаешь. А у нас, знаете ли, и слово-то заграничное: социал-демократ — большевик. И непонятно и далеко не звонко. Ну, а кроме, этой внешней причины, нужно думать, что Удойкин раньше столкнулся с эсерами и поэтому попал к ним в организацию. Ну, да это не беда. Числится он эсером, а тяготеет к нам. Деревня сшибает его на большевизм. А мы не мешаем и не спешим тащить его в организацию. Он нам полезен. Информирует нас, что думают делать и делают эсеры. Да что же мы стоим? Давайте пойдем в зал, посидим там.
Наверно, уже кое-кто из членов совета пришел.
* * *
Едва только Драгин показался в комнате заседаний совета, как его тут же окружило больше десятка людей.