Точно стреляя, шумно залетали вверх пробки. Брызнуло искристое вино. Крики, смех, визги наполнили палатку до краев и, казалось, даже раздули парусиновые полотнища настолько, что они взбучились, как при сильном порыве ветра. Иные пили прямо из бутылок, и бутылки шли по кругу Настроение накалялось.
— Тушите лампы! — кричали одни.
— Просим…
— Погодите.
— Подождем… сестер.
Сергеев сидел, как прибитый к ковру гвоздями. Но голова его, после первого глотка игристого вина, мгновенно прояснилась, и заработала мысль.
«Кутят, — думал он, — а солдаты спят… Может быть, нужно так… Вот Хомутов тоже говорил. Только в супе плавают черви, с палец толщиной… а воевать не умеют… А может по стратегическим… под Айраном — хотя… заняли Айран, а потом отступают… На что похоже!»
Глухая боль накипала в сознании Сергеева. Ему захотелось пить. Он схватил бутыль шампанского, наполовину не допитую, и, как воду, выпил его до капли. Точно последняя завеса вдруг спала, и все стало совсем ясно. Боль сменилась обидой на себя, на жизнь, на все.
«Зачем… Я ученик консерватории… Профессора говорили — будущая звезда… И в этот ад добровольцем… Погибну, убьют ведь. Тоже спаситель отчизны. Эх, разве так…»
— Мадам, мадам… Ну, расстегнитесь… Ну, расстегните… — шептал возле него пьяно и горячо Черемушкин.