— Не вояки — скоты, — с отвращением шептал Сергеев. — Все, все погибло…
Спазма сдавила его горло. Хотелось громко заплакать, так, чтобы все слышали.
«За отчизну. Вот она где — отчизна… А я — то дурак… Музык…»
Но Сергеев не заплакал. Внимание, его отвлеклось в сторону. Робко и застенчиво, как принужденная силой, вошла в палатку любимая солдатами полковая милосердная сестра, Анастасия Гавриловна Чернышева. Это была высокая, стройная женщина лет двадцати пяти. Из-под белой, с большим красным крестом косынки выглядывали завитки черных волос. Изогнутые двумя тонкими дугами черные брови, темные глаза, несколько вздернутый прямой нос, капризные губы сохраняли полупрезрительное выражение.
Она вошла, приветствуемая пьяными выкриками, и остановилась у входа. Вслед за ней, но уже шумно и громко смеясь, вбежали еще три полковых сестры.
Сергеев глядел и не верил своим глазам. Перешагнув через скатерть к Чернышевой, подошел, пошатываясь и икая, сам полковник.
— Прошу… пожалуйста… после трудов праведных. Заслужили… Без чинов прошу. «Бог знает, что с нами случится впереди… налей…» Анастасия Гавриловна… прошу.
— Нет, нет. Оставьте, не беспокойтесь… Я отлучилась на минутку, — вырывая свои руки из рукопожатия полковника, отвечала сестра. — Меня ждут раненые. Я дежурю. Меня ждут. Я на минутку.
— Пустяки.
— Господин полковник, пустите. Меня ждут раненые и в том числе господин офицер.