— Виноват-с, извиняюсь, — сухо сказал Нерехин, даже не взглянув на сестру, и, как ни в чем не бывало, опустился на ковер к своей даме.
— Не смеешь… бить женщину… хам! — вдруг среди общей тишины прозвучал голос Сергеева. Он, бледный, с пьяной мутью в глазах, в припадке неудержимой злобы выкрикнул одно ругательство за другим без связи, сыпля словами на озадаченного офицера.
Так продолжалось мгновенье. Потом Нерехин, вскочив на ноги, поспешно отстегнул пряжку на кобуре парабелюма. Неизвестно, как бы окончилась эта сцена, если бы в ссору не вмешались командир полка и батальонный Черемушкин. Все офицеры вскочили на ноги, а те двое бросились к Нерехину и, держа его за руки, принялись уговаривать:
— Владимир Степанович, да ведь мальчишка пьян…
— Ротный, ротный, что вы, что вы! Успокойтесь…
Нерехин вначале пытался вырваться из рук, но потом сдал и, прошептав: «Сопляк… мальчишка… Уберите его», снова сел на ковер.
Полковник дал знак денщикам. Сергеева тут же подхватили под руки и вывели из палатки.
* * *
Звездное, темное небо сверкало млечным путем. В холодном ночном воздухе носились запахи талого снега и дыма. Сергеев, оставленный денщиками, пошатываясь, огляделся кругом. Прошептал: «Сволочи! За что же?» И заметался на месте. Ему вдруг не хватило дыхания. Яростная судорога свела его горло. Сознание беспомощности, бессилия, казалось, готово было разорвать его грудь на части — так сильно билось сердце.
— За что же это все? — шептал он и, не сознавая дальнейшего, точно желая разбиться насмерть, бросился ничком в промерзлую глинистую грязь и мучительно зарыдал. Слезы душили его. Теряя над собой власть, он бился о землю головой, пачкая ее в холодной жиже, разорвал на себе ворот гимнастерки. А губы его, точно сами собой, все время шептали: «За что же? Два года мучений… Скоты. Когда же конец мукам? Дурак… Дурак… Ах, дурак я был».