— Подбили… В грудь да живот. А смерть-то какая — еройская! — старик подморгнул глазом. — А ты ступай. Девствуй. Чего встал-то?
Шел бой, но не было военного распорядка.
— Чудаки, — шептал озадаченный Щеткин, бросая кругом взгляды. — Точно не в бою, а на игрищах.
Рабочие бойцы не прятались за баррикады, не пригибались к земле, не делали перебежек, а во весь рост тучей шли на противника.
Юнкера били из пулеметов прямо в упор. Падали темные, жилистые фигуры, но даже падая и обливаясь кровью, не выпускали из рук винтовок.
— Доберемся!
— Покажем им!
— Эй, други, не отставай!
Трах, та-ра-ра-рах, та-тах… тррр, — гремела пальба.
Возле Щеткина бежал рабочий в засаленных шароварах, в огромных австрийских ботинках на гвоздях, в бороде с проседью. Вражьи пули, казалось, десятками решетили его мускулистое тело. Багряная кровь ручьями стекала по разорванной блузе. Но ни выкрика, ни стона не издавал боец. Щеткин подбежал к нему.