К этому времени уже совершенно поправился Друй. Но после своего ранения он изменился до неузнаваемости. Пропали всегдашняя веселость и жизнерадостность матроса. Суровым стал взгляд. Грузной — походка.
В этот вечер, когда Щеткин уже собрался уходить со службы домой, к нему вошел Друй.
— Здорово, Петр. Я, брат, с тобой попрощаться зашел.
— Уезжаешь разве?
— Да, получил назначение. Еду председателей ЧК на Кубань.
— Вот как. Когда едешь?
— Сегодня еду. Там я поучу наших ребят, как драться с контрреволюцией. Кадетская гидра поднимает голову. Белогвардейцы закопошились. Они не считаются ни с чем. Издеваются нам нами. Так будем же истреблять их беспощадно. Они в плен не берут. Посмотрел бы, как калечат наших: прямо режут на части. Ну, прощай, Петр. Свидимся еще.
— Прощай, Савелий.
Высокая, сильная фигура матроса, одетая в кожаный костюм, с маузером через плечо, грузно скрылась за дверьми.
Щеткин собрал в папку бумаги, заторопился к себе домой. Проживал он по-прежнему в семье Кисленко.