* * *
Странные отношения установились между Марусей и Василием.
Он не искал и не видел в ней женщину, даже напротив, с каким-то странным чувством пренебрежения и гадливости отдергивал свою руку, если она случайно прикасалась к ее руке, или отодвигался от нее прочь, если случайно садился вблизи нее.
Замечая за собой эти странности, он старался теплый словом и улыбкой смягчить тяжелое впечатление, вызываемое у Маруси этим его поведением. Он не хотел женской ласки, он всем своим существом протестовал против любовной паутины, уже обманувшей его так глубоко и болезненно.
Чувство трогательного уважения к женщине вообще, навеянное с детства влиянием матери, испарилось с обожженных стенок его души.
— Любви нет, — рассуждал он, — женщине верить нельзя. Такая, как Тегран, рано или поздно обманет. Такая же, как Маруся, любит во имя грубого чувства и ласки. Лучше не знать любви.
Но Маруся не понимала его. Его холодность, брезгливость были для нее необъяснимым. Она, хорошенькая, молодая женщина, любящая его до самозабвения, ждала его любви. Другой женщины не было, вернее, она не знала ее, и часто по ночам, проводя бессонные часы в слезах, она во всем винила себя и свое поведение в Б. Но, выплакавшись к утру, снова искала его взгляда и вновь надеялась, что холодность минет, как пасмурная зима, выглянет солнце счастья, вновь наступит весна любви. Она несколько раз принималась говорить с ним:
— Васенька, ты меня больше не любишь?
— Не до любви теперь, Маруся. Нашла время.
— Но раньше ведь ты любил меня. Любил, скажи?