Не глядя на окружающих, Анастасия Гавриловна осторожно притянула к себе эту забинтованную голову и поцеловала с материнской лаской в обе щеки.
— Прощайте, Сергеев.
— До свиданья, любимая… Поскорее возвращайтесь здоровой. Да напишите вестку, не забудьте.
* * *
Б-нский военный госпиталь, многоэтажный каменный мешок, вмещал в себя до двух тысяч больных и раненых. Гончаренко устроили на четвертом этаже в палате, рассчитанной на десять человек.
Первые три недели Гончаренко отдыхал. Вымытый, выбритый, в чистом белье, он чувствовал себя далеко неплохо. Госпитального продовольственного пайка вполне хватало, и он был несравненно лучше, чем фронтовой. Внимательный уход, чистота, тишина действовали на него поразительно. Рана заживала отлично. К концу второй неделя она уже затянулась нежной кожей к большому изумлению лечащего врача.
— У вас, голубь, поразительный организм, железное здоровье, — не раз во время осмотра приговаривал доктор, седенький нервный старичок.
Словом, все шло хорошо. И даже одна сиделка, миловидная девушка лет двадцати, недвусмысленно стала выказывать ему нечто большее, чем внимание.
В гостиной госпиталя, заставленной цветами, мягкой мебелью, куда Гончаренко бегал иногда отдыхать, он неизменно сталкивался с ней, видел ее улыбку и иногда разговаривал о всяких пустяках.
В начале госпитальной жизни казалось ему, что он интересуется ею, но чем ближе придвигались дни его окончательного выздоровления, тем равнодушнее становился он к ней. Вместе с выздоровлением другие настроения стали завладевать им. Единственный вопрос — за что он и тысячи ему подобных терпят муки и гибнут в боях — и перед сном, и за едой, и на прогулке настойчиво донимал его.