-- Да. Я видел как топили людей...
-- И вы напишите? Правда? Вы докажете им, что даже во имя самых святых ценностей нельзя человека лишать жизни...
Марья Антоновна ухватила писателя за руку, зарозовевшее от гнева лицо близко придвинула к его усам. И я приметил как лицо Лазаревского изменилось, под усами прошла короткая грустная улыбка, а в глазах обозначились привычные, но неуверенные сейчас огоньки. Он неопределенно кивнул головой и задумался. А я хотел встать, подойти к девушкам и сказать:
-- Милые девушки, нет! -- он ничего не напишет ни о революции, ни о крейсере. А если напишет -- это не будет рассказом Лазаревского. За то он напишет о вас, славные девушки, расскажет неприхотливо, но нежно о том, что вот сегодня в чужой вам атмосфере нарождающейся газеты, под гром и блеск умных речей, две девушки, обыкновенных и будничных, как рядовой весенний день, смогли стать необыкновенными и затронули в сердце писателя близкие к девичьему сердцу заветные струны.
* * *
С тех пор отошло больше года. Пал гетман, рассеялись по бесчисленным "куреням смерти" казаки Петлюры, рванувшиеся до Орла спешно скатывались назад белые армии Деникина. Центр вооруженных сил Юга России -- Ростов на Дону, трепетал к тому времени могучей тревожной жизнью. Отовсюду в него отобралась русская интеллигенция, сотни лекций о способах возрождения России читали профессора, кишел как муравейник "осваг" на Садовой молоденькими барышнями и полковниками в новеньких английских френчах, десятками шумели газеты, по всем направлениям гудели как шмели агитационные поезда, по всем направлениям пронося трехцветный и новый -- возрождения -- белый -- флаги. А по вечерам, когда электрические солнца качались в сетчатой мгле моросившей осени, в бесчисленных ресторанах звенели тосты во имя и за счет России, хлопали выстрелы бушевавших "шкуринцев", для "поднятия духа" генералы плясали лезгинку на улицах, и в темных переулках ухали выстрелы бандитов.
Красные все шли и шли.
Уже надломилась воля к победе, но никто не смел видеть этого. "А как же дальше?" -- неумолимый занимался вопрос, дальше ничего не было, и думать о нем было нельзя. Все боялись верить в гибель, но знали, что она придет.
И она пришла, наконец, девятнадцатого декабря.
Я лежал в ту пору в тифу в маленькой квартирке дьякона Успенской церкви, зная, что меня ждет и ни на что не надеясь. Дьякон ушел в церковь закапывать деньги под половицу. Со стекол под талыми пятнами оттепели соскальзывала вниз капель, шлепаясь с сухим треском о подоконник... По городу отступали войска. Сплошной лавой подвигались сцепившиеся подводы -- вперед выпертыми крупами коней, вздетыми оглоблями; нетерпеливые рубили постромки и мчались куда то; торопились женщины в платках, с детьми, солдаты в расстегнутых шинелях, без поясов... прокачалась мимо колымага, а на ней, на скарбу, страшная старуха, сосредоточенно оскалив зубы, подалась вперед; и шляпка её, съехавшая на лоб, тряслась в дробь колесам.