Рядом шел солдат в буро-кровавой шинели и ел хлеб, отхватывая большие белые куски.
Я на локтях поднялся к запотелому стеклу.
Вдруг постучались, и в комнату вошел Лазаревский. Он также работал в каких-то ростовских журналах, я ждал его сегодня. Его добродушные усы обмякли, обвесились мышиными хвостами. Устало поздоровавшись, он присел на кровать.
-- Встаньте, у меня тиф.
-- Э-э, черт, -- замахнулся он, -- не все ли равно!
И задумавшись стал следить как стекая спадала вниз капля. В комнате было тревожно тихо. Пахло лекарством и еще чем-то из кухни, где дьяконица готовила обед.
-- Знаете, -- вдруг сказал он, -- что объявил мне сегодня издатель? "Ваши рукописи, говорит, я считаю своим священным долгом эвакуировать, а вас? Относительно эвакуации личного состава я не имею никаких распоряжений". И это...
Он заплакал тоненьким хныкающим смешком.
-- За двадцать пять лет литературной работы. Именно сегодня... Двадцать пять лет назад в этот день я напечатал первый рассказ. Теперь возрождающаяся Россия...
-- Постойте, -- я резко его перебил и, схватив за рукав, потянул к окну.