Борин хотел просить Котлова, чтобы тот дал ему слово в порядке очереди. Но Котлова уже возле него не было. Не успел осмотреться он по сторонам, как услышал громкий голос Котлова. Посмотрел и увидел его на верстаке. Котлов говорил речь.

«То, что сказал Матвей… вы его не слушайте, товарищи, врет все он, шкурник. Свою шкуру спасаючи. Не время, говорит, выступать. А почему ты знаешь, что не время выступать нам? А»?

«Знаю», — раздался из толпы голос Матвея.

«Ни черта ты не знаешь. Меньшевистский ты шкурник. Рабочему всегда время выступать, когда на него с ножом прут… Тебе, конечно, ничего, лишь бы ты жив остался. Шкура барабанная… А вот наших товарищев повесят, это ничего? А? А потом и до нас доберутся. Эх, ты, а еще говорит, — я социалист… Ты… тормоз вестингауз для нашего рабочего дела, а не социалист… Что твой брат рабочий гибнет — это тебе ничего… Таких предателев, как ты, в нашей семье нет и не будет… Так, что ли, товарищи?»

«Верно, Котлов», — загудело много голосов из толпы.

Лицо и фигура у Котлова были могучими и властными.

«Потише товарищи, — сказал он, — я теперь не речь вышел говорить. После поговорим. Всем нам известно, что делать, на то мы и рабочие… Я хочу сказать вам, что мы не одни здесь».

Головы рабочих повернулись к выходу. «Нет, товарищи, туда нечего смотреть. Я вам говорю, что мы здесь не одни потому, что к нам для связи приехал начальник партизанского отряда, товарищ Борин».

«Уррра», — закричали сотни голосов. «Покажись. Нача–а–а‑альник. Тащи его на верстак, ребята. Эй, дай дорогу. Дорогу»…

Борин шел узким проходом между двух стен рабочих. Стал на верстак рядом с Котловым. «Ура», — продолжали кричать многие голоса.