У невооруженных, но одетых по форме людей торчали из–за спин ярко вычищенные, светящиеся, медные и никелированные духовые трубы. Офицер, ехавший впереди музыкантской команды, вынул из сапога черную палочку и, точно собираясь вспорхнуть с седла на воздух, взмахнул обеими руками. Музыка заиграла бравурный марш, и под быстрые звуки его отряд помчался крупной рысью.
Вот уже из поля зрения скрылись и генерал, и знамя, и музыкантская команда. Полился колыхаясь однообразный серый казачий поток. Вот он пронесся весь. Ему на смену загрохотали пять артиллерийских батарей. Зеленые 3‑дюймовые орудия в трехпарной упряжке. Зарядные ящики, потом пошли пулеметы на тачанках. И опять кавалерия и кавалерия. Затем потянулись войсковые обозы, крестьянские телеги, нагруженные ящиками с патронами, караваями хлеба, мешками с обмундированием. И, наконец, в заключение потянулись лазаретные двуколки, телеги с соломою, на которых лежали больные. В хвосте отряда шло небольшое кавалерийское прикрытие. Фролов и Михеев отошли от окна, пасмурные и поникшие. Образцовый военный порядок в белом казачьем отряде создавал впечатление силы и мощи.
— Стало быть, наши далеко отошли на север, как бы в раздумьи сказал Михеев. — Не слышно стрельбы, не видно беспокойного фронтового настроения у врага.
— Да. Очень странно.
— Хотелось бы узнать, что там делается на наших позициях, в Москве, за границей.
— Погоди. Придет Феня. Принесет новостей. Она все знает.
— Феня? Она слишком смела…
— Да, но не безрассудна. С ней не пропадешь. Но вот что, Миша! Пока ты мне ни слова не рассказал о себе — о том, как дошел ты до жизни такой. Я тебе вчера добросовестно всю свою историю выложил, а ты возьми да засни.
— Ладно… Расскажу. Но у меня аппетит почему–то разыгрался. Нет ли чего у тебя?
— Ничего нет. Последний хлеб вчера ты съел. Ну, да не беда, давай подтянем потуже животы.