— Да у меня–то и пояса нет. Видишь, в одних верхних штанах да в нижней рубашке.
— Это так, к слову. У меня у самого кроме этого больничного халата еще нижнее белье есть. Только его срам даже тебе показывать. Ну, да это не беда. А ты все же валяй, рассказывай поподробнее. Ничего не забудь. Начни с того момента, когда я уехал больной.
* * *
Михеев рассказывал долго. Фролов лежа слушал и временами курил отвратительную махорку. Махорка трещала и вспыхивала. Кругом распространялся удушливый запах дыма.
Солнце ушло в сторону, и его золотой луч перестал падать в чердачное окно. Железная крыша под полуденным солнцем сильно накалилась, и на чердаке было жарко, душно и темно. Откуда–то издалека, должно быть — из местечка, долетали разные обрывки мелодии. То одна, то другая труба досылала свою ноту до чердачного окна.
Еще одинокий человеческий голос внизу назойливо нудно пел «Стеньку Разина». Человек этот, как видно, стоял на часах или же просто сидел у ворот лечебницы и со скуки пел все одно и то же:
«А‑и — и з‑за о–о–о‑стра–ва–а на стрежи
На п–р–а‑а–с–т‑о–о–о‑р р–р–р‑ечной волны
А‑и — и в–ы–плаавают»…