Залпы стали продолжаться через ровные промежутки времени.
— А что, если… это… наших стреляют? — робко сказал Фролов, но тотчас же добавил: — Хотя так в бою не ведут себя. Вон на площади казаки стоят кучей и спокойно разговаривают, даже смеются.
— Нет, это расстрел. Слышишь стоны. Это расстрел, — придушенно сказал Михеев. Точно придавленные громадной тяжестью, сгорбившись они отошли от окна. Каждой залп и стон заставлял их вздрагивать.
— Как много! — сказал Фролов. — Как много убитых! — Вдруг оба они бросились стремительно к окну. Внизу пели интернационал.
— Поют… Слышишь… Поют. Кто же это?
— Это наверное из пленных — коммунисты.
— Это наверно санаторцы, — почти шопотом сказал Михеев. — Они… Там среди них… Знаешь… Гм… Гм… Стрепетов… Гм… и — и, ох, др–у–у‑у–у–гииие. Яне могу больше слушать этих залпов… Не могу. — Михеев лег ничком на пол, заткнув пальцами уши. Фролов подошел к нему. Постоял над ним как бы в глубокой задумчивости. Покачал головою. Пожевал губами и вдруг неожиданно для самого себя заплакал.
Около двух часов длилась стрельба.
Глава четвертая
Федор бегал по своей санаторской комнате.