Андрей Алексеевич круто повернул коня, чтобы скрыть от спутников навернувшуюся слезу, и, крикнув: "Гайда!", вскачь понесся к лесу.
Холопы поскакали за ним.
Неширокая тропа вилась змеей и пропадала вдали.
-- Я ларец взял, -- сказал "пестун", ровняясь со своим молодым господином, -- уложил в него твой новенький кафтанчик, кой-какие пожитки... Ну, и деньжонок малую толику.
-- Их-то откуда взял?
-- А из укладочки твоего вотчима, -- промолвил Матвеич равнодушно.
-- Вот это худо. Ведь это выходит, что ты украл, -- вскричал молодой человек.
-- Не для себя взял, а для тебя. А деньги-то больше твои, чем Некомата: от тебя же он их нажил. Да и много ль я взял? Ему вдосталь осталось.
-- А все-таки я бы...
-- Э, господине! -- перебил его Большерук, -- старый человек, знаю, как без денег быть на чужой стороне... Не о себе пекусь -- что мне! Я уж и жизнь больше, как наполовину, прожил, -- о тебе заботушка. Помню я, как матушка твоя в смертный час сказала: "Береги Андрюшу, Матвеич, не дай сироту обидеть". Побожился я ей перед святой иконой. И вот те крест, не было у меня с тех пор иной заботы, окромя как о тебе.