Для разъясненія этого и, кстати, для характеристики Каракули-хана, необходимо сдѣлать маленькое отступленіе.
Во время перваго вашего пріѣзда въ Мервъ, о Каракули-ханѣ носилась плохая молва, и васъ предостерегали не довѣряться этому человѣку. Но онъ жилъ недалеко отъ насъ, заглядывалъ къ намъ, оставался обѣдать, и разъ позвалъ и въ себѣ на угощеніе, на которое мы отправились, скрѣпя сердце и скрывъ подъ халатами кинжалы и револьверы, такъ какъ были почти увѣрены, что за трапезой этого хищника насъ ожидаетъ катастрофа или отравленіе. Опасенія, однако, не оправдались. За этимъ обѣдомъ я заговорилъ между прочимъ и о томъ, что напрасно Мервскіе ханы не стараются сблизиться съ русскими властями, что имъ слѣдовало бы заглядывать и въ Асхабадъ, гдѣ ихъ несомнѣнно ожидаетъ радушный пріемъ, подарки и т. п. Мысль эта, повидимому, поправилась Каракули-хану. По крайней мѣрѣ, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ того, онъ явился, въ сопровожденіи нѣсколькихъ десятковъ всадниковъ, въ Асхабадъ, гдѣ, однако, надеждамъ его не суждено было осуществиться. Вмѣсто радушія и чего-нибудь болѣе существеннаго, генералъ Рербергъ, на пріемѣ подъ открытымъ небомъ, подарилъ ему суконный халатъ. Скромность подарка такъ подѣйствовала на алчнаго аламана, что онъ довольно грубо обратился въ переводчику со словами:
-- Пусть генералъ надѣнетъ халаты прежде на моихъ людей!..
Но эта фраза не имѣла послѣдствій, и какъ, сдѣлавшій въ Асхабадъ и обратно 700 верстъ верхомъ, вернулся на родину съ двадцати-рублевымъ халатомъ, вызвавшимъ насмѣшки въ Мервѣ, съ цѣлымъ адомъ злобы въ душѣ и съ твердымъ рѣшеніемъ прервать всякія сношенія съ русскими.
Вскорѣ послѣ этого энергичный какъ, обуреваемый жаждой повелѣвать всѣмъ оазисомъ, отправился въ хивинскому хану и просилъ его, именемъ всего Мервскаго народа, назначить въ правители Мерва одного изъ своихъ сановниковъ. При этомъ, какъ разсказывали мервцы, Каракули-ханъ, будучи самъ однимъ изъ безпокойнѣйшихъ людей своего народа, и не помышлялъ, конечно, о водвореніи въ немъ порядка, а руководился главнымъ образомъ мечтой -- быть въ своей странѣ фактическимъ воротилой, прикрываясь именемъ хивинскаго ставленника, и, въ придачу, получить подарки отъ хивинскаго хана. Въ послѣднемъ, какъ говорятъ, онъ обманулся во всякомъ случаѣ менѣе, чѣмъ въ Асхабадѣ, а первая -- такъ и осталась мечтой. Правда, хивинскій ханъ назначилъ, а случившійся тогда въ Петро-Александровскѣ генералъ Черняевъ утвердилъ Атаджанъ-бая правителемъ Мерва. Но мервцы отнеслись болѣе чѣмъ индифферентно къ этой затѣѣ Каракули-хана, а остальные ханы не сочли даже нужнымъ познакомиться съ Атаджаномъ. Тѣмъ не менѣе, первый шагъ этого хивинца, по прибытіи въ Мервъ, заключался въ проектѣ обложенія мѣстнаго населенія сборомъ на содержаніе стражи, который вызвалъ только глумленіе народа и не принесъ ни одного крана. Слѣдующія его попытки "управлять" были столь же успѣшны. Затѣмъ превратились всякія попытки, и въ теченіе послѣднихъ мѣсяцевъ до моего пріѣзда хивинскій правитель пребывалъ въ Мервѣ въ совершенномъ забвеніи.
Вотъ краткія свѣдѣнія о двухъ моихъ собесѣдникахъ, съ которыми я встрѣтился въ пестрой бухарской палаткѣ.
-- Теперь я вижу, что ты дѣйствительно утвержденъ "ярымъ-падишахомъ" {Т.-е. полу-государемъ. Такъ въ Средней Азіи величаютъ туземцы туркестанскаго генералъ-губернатора.}, -- продолжалъ я, обращаясь въ Атаджану послѣ прочтенія надписи Черняева. -- Но Каракули-хана, какъ я слышу со всѣхъ сторонъ, никто не уполномочивалъ просить о назначеніи сюда "хакима"; слѣдовательно, онъ обманулъ хивинскаго хана, и тѣмъ самымъ заставилъ твоего повелителя ввести въ заблужденіе ярымъ-падишаха. По пріѣздѣ въ Мервъ, истина раскрылась передъ тобою какъ нельзя болѣе: кромѣ Каракули и двухъ-трехъ десятковъ его близкихъ, никто здѣсь тебя и знать не хочетъ, потому именно, что ты явился сюда непрошеннымъ. Водворить какой-либо порядокъ въ странѣ тебѣ не удалось; напротивъ, неурядица и аламанство приняли при тебѣ размѣры просто небывалые, чего русскіе не могутъ терпѣть въ своемъ сосѣдствѣ. Далѣе, не знаю, правда ли, но меня увѣряли здѣсь, что ты, человѣкъ, утвержденный русскими, распускаешь слухи крайне для нихъ неблагопріятные... Еслибы все это было извѣстно въ Хивѣ или въ Ташкентѣ, тебя бы давно отозвали. Поэтому я долженъ сказать въ заключеніе, что твое пребываніе въ Мервѣ безполезно и нежелательно русскимъ. Ты долженъ вернуться въ Хиву и добросовѣстно доложить своему хану объ ошибкѣ, въ которую вовлекли его и ярымъ-падишаха. Совѣтую сдѣлать это добровольно. Въ противномъ случаѣ я теперь же доведу обо всемъ этомъ до свѣдѣнія моего начальства, и тогда легко быть можетъ, что тебѣ придется покинуть Мервъ при худшихъ условіяхъ... Настаиваю на этомъ еще потому, -- добавилъ я, -- что не позже, какъ черезъ нѣсколько дней, Мервъ долженъ подчиниться Россіи, или же приготовиться испытать на себѣ, подобно Хивѣ и Ахалу, силу русскаго оружія; въ обоихъ случаяхъ тебѣ здѣсь нечего будетъ дѣлать...
Въ отвѣтъ на это, мнѣ пришлось выслушать со стороны видимо взволнованныхъ Каракули-хана и Атаджанъ-бая кучу безцвѣтныхъ возраженій и оправдательныхъ фразъ, приводить которыя не стоитъ. Конечный же результатъ былъ таковъ: мое письмо о встрѣчѣ съ Атаджаномъ и о необходимости его удаленія изъ края, хотя бы путемъ сношенія съ начальствомъ Туркестана, полковникъ Муратовъ переслалъ начальнику области. Затѣмъ, возникла ли по этому поводу переписка, и какая, -- мнѣ неизвѣстно. Но еще недѣли за три до занятія нами Мерва, Атаджанъ покинулъ Мервъ, а вмѣстѣ съ нимъ бѣжалъ въ Хиву и Каракули-ханъ...
Послѣ ночлега у этихъ господъ, я провелъ еще сутки въ аулѣ Мурадъ-бая и затѣмъ переѣхалъ въ районъ Векилей.
Объѣзжая такимъ образомъ оазисъ и останавливаясь у лицъ, пользующихся вліяніемъ, я старался въ пути и на ночлегахъ переговорятъ съ возможно большимъ числомъ людей, съ тѣмъ, конечно, чтобы перелить въ нихъ мое убѣжденіе, что Мервъ переживаетъ послѣдніе дни своего дикаго разгула, и что населеніе его, въ своихъ собственныхъ интересахъ, должно, путемъ добровольнаго принятія русскаго подданства, избѣгнуть неминуемаго, въ противномъ случаѣ, кровопролитія. Сущность моей аргументаціи я приведу ниже. Здѣсь же достаточно сказать, что проповѣдь моя далеко не была гласомъ вопіющаго въ пустынѣ. Напротивъ, въ отдѣльности со мною соглашался почти каждый текинецъ, и, за рѣдкими исключеніями, главари народа были уже солидарны со мною, когда я закончилъ свой объѣздъ въ районѣ рода Векиль.