Баба-ханъ немного замялся.
-- Я попытаюсь, -- отвѣтилъ онъ наконецъ, -- но думается, что легче будетъ доставить сюда голову этого сумасброда, чѣмъ его живымъ.
-- Нѣтъ, головы мнѣ не надо!.. Увѣрь его, что я желаю ему добра. Если же онъ скажется неспособнымъ понять это, -- передай ему отъ меня, что онъ весь остатокъ жизни будетъ кусать свои пальцы...
Баба-ханъ уѣхалъ и, часа черезъ три, когда я оставался одинъ, занятый своимъ дневникомъ, явился снова и произнесъ лаконически: "привелъ"!.. Едва я успѣлъ придвинуть ближе въ себѣ револьверъ и положить его такъ, чтобы былъ виденъ "званому гостю", какъ въ кибитку вошелъ туркменъ огромнаго роста, съ мрачно-надменной физіономіей, точно отлитой изъ темной бронзы. Этотъ Голіаѳъ, котораго не особенно пріятно было бы встрѣтить и на Невскомъ среди бѣлаго дня, еще представлялъ собой живой арсеналъ въ полутемной кибиткѣ. Помимо кривой сабли на боку, у него были за поясомъ "акъ-бичакъ" {"Акъ-бичакъ" -- большой ножъ, въ серебряныхъ ножнахъ, замѣняющій у туркменовъ кинжалъ.} и двѣ пистолета, а за спиною -- двустволка. Въ такомъ видѣ предсталъ предо мною Каджаръ, бывшій недавно ханомъ всего Мерва, продававшій при этомъ за пятьсотъ рублей англичанина О'Донована, а теперь -- пресловутый сторонникъ Сіяхъ-пуша, мечтавшій съ жалкой толпой мервскихъ босяковъ задержать наступленіе русскихъ.."
-- Добро пожаловалъ Каджаръ-ханъ. Садясь!-- указалъ я ему мѣсто противъ себя, не поднимаясь съ сидѣнья и не протягивая руки, изъ опасенія, чтобъ она не осталась непринятою. Онъ, однако, не рѣшился опуститься на коверъ возлѣ очага и сѣлъ на какой-то сундукъ, видимо предпочитая, въ своей подозрительности, сохранить болѣе удобное оборонительное положеніе.
-- Слышалъ, что ты умный человѣкъ, я радъ случаю познакомиться съ тобою, -- началъ-было я въ минорномъ тонѣ, какъ вдругъ Баджаръ грубо прервалъ меня вопросомъ:
-- Зачѣмъ русскіе идутъ сюда? Что вамъ нужно?..
Это заставило меня перемѣнить тонъ и отвѣтить:
-- Русскіе идутъ сюда по желанію всего мервскаго народа, чтобы положить конецъ царившимъ здѣсь волчьимъ нравамъ, сторонникомъ которыхъ остался теперь ты одинъ. Это ты можешь услышать отъ любого изъ четырехсотъ слишкомъ лучшихъ представителей страны, которые окружаютъ меня въ эту ночь, чтобы выѣхать завтра на встрѣчу русскимъ войскамъ... А теперь ты отвѣчай мнѣ: чего ты, считающій себя умнымъ человѣкомъ, думаешь достигнуть, отдѣлившись отъ своего народа и слѣдуя глупымъ совѣтамъ какого-то бродяги, Сіяхъ-пуша?!.. Подумай объ этомъ; завтра уже будетъ поздно... Мнѣ извѣстно, какъ нельзя лучше, что въ Мервѣ всегда найдется одна-другая сотня голодныхъ воришекъ, которая послѣдуетъ за тобою и за кѣмъ угодно, и разбѣжится послѣ первой же встрёпки. Неужели у тебя не хватаетъ ума сообразить, что подобные оборвыши, сколько бы ихъ ни было, не въ силахъ выдержать и одного дня борьбы, -- куда тамъ съ государствомъ! -- даже съ одной тысячью его воиновъ!.. Въ какую же бездну ты хочешь кинуться внизъ головой и вмѣстѣ съ собою безплодно погубить горсть темныхъ, безумныхъ людей, которые если и пойдутъ за тобою, то только повѣривъ твоимъ обманамъ?!.. Какой ты отвѣтъ дашь за это передъ Богомъ?!.. Скажу тебѣ больше: мы и бороться съ вами не станемъ. Если это понадобится, -- сами мервцы перевяжутъ и выдадутъ васъ поголовно...
Каджаръ, не проронившій до сихъ поръ ни слова, вдругъ поднался и хотѣлъ уйти.