Вы выпустили одно изъ виду, что свободное независимое слово и Вы -- вещи несоединимыя; оно несетъ смерть людямъ, подобнымъ вамъ! Оно ваша могила!!.. Правдивое печатное слово ужасно тѣмъ, что оно неуничтожаемо; клеймо въѣдается въ плоскій оловянный черепъ жгучѣе, глубже, больнѣе клейма каторжника. Не успѣете вы протянуть ноги, какъ уже отъ диѳирамбовъ, оплаченныхъ полиціей, останется столько же, сколько отъ звука, замолкшаго въ пустынѣ. Правдивое слово все ярче и ярче будетъ выступать, все болѣе и болѣе пріобрѣтать значенія. Не рабски льстивый шопотъ "Вольнаго Слова," но мрачный приговоръ запрещенной прессы будетъ вашею надгробною эпитафіей...
Кто же, исключая самыхъ презрѣннѣйшихъ шпіонишковъ, рѣшится защищать васъ?? Только гнусный рабъ въ состояніи защищать своего лютаго палача; но кто же вы, какъ не палачъ, поставленный другимъ палачомъ надъ несчастною, неповинною страною?!!....
Вы воспитались и духовно окрѣпли въ Китаѣ и Турціи; шелковые шнурки, колы, застѣнки, бамбуковыя трости вамъ не въ диковинку. Вы налюбовались раздольнымъ житьемъ кровожадныхъ сатраповъ, плѣнились имъ, и, ставъ во главѣ правленія, тотчасъ же завели ихъ на своей родинѣ; но вы упустили изъ виду бомбы съ динамитомъ, эти маленькіе мячики начинаютъ перестраивать всю Россію на совершенно новый ладъ, и не заведись они, вы были бы въ Россіи -- какъ ни ужасно выговорить -- на своемъ мѣстѣ, и она ничѣмъ, ни чѣмъ не отличалась бы отъ Турціи. Два начиненныхъ динамитомъ мячика и тридцать висѣлицъ провели яркую демаркаціонную линію между Турціей и нами, и безъ нихъ граница давно заросла бы быльемъ
Бѣшенный грабежъ, наглая интрига, грязное убійство съ васъ -- какъ съ гуся вода. Куда только васъ не бросала судьба! Вы побывали посланникомъ, побывали и старостой въ Ниццкой церкви; повеселились съ купчинами на Нижнегородской ярмаркѣ. Но ваша кипучая натура ярморочнымъ соглядатайствомъ, даровыми стерлядями не захотѣла ограничиться, вы полѣзли выше,-- виноватъ!-- то есть, все ниже, и ниже и, наконецъ, стали не правою рукою, но челюстью гіены, обожравшейся трупами. Вы, первый министръ Александра Щ, будущему историку переложить вашу репутацію на слова будетъ такъ же трудно, какъ музыкальную симфонію.
Самыя позорныя страницы русской исторіи написаны вашею рукою, скрѣплены вашею графскою печатью. Все до сихъ поръ казавшееся невѣроятнымъ, свершено съ водвореніемъ васъ!! Сентябрскіе указы -- вашъ пометъ!! И вы рѣшились ругать Лорисъ Меликова, Макова и проч., но они цивилизованные люди, въ сравненіи съ вами, визиремъ Шаха Надира!!
Во время царствованія Александра II мы полюбовались въ административномъ мірѣ такими нравственными гадами, что въ сравненіи съ ними знаменитые монстры парижскаго анатомическаго музея могутъ показаться существами, если не совсѣмъ миловидными, то во всякомъ случаѣ, очень обыкновенной наружности. Но признаюсь, въ сравненіи съ вами администраторы Александра II Аполоны Бельведерскіе, Адонисы; встань изъ гроба Аракчеевъ и онъ бы, конфузливо снявъ шапку, смирился бы передъ вами: въ пять мѣсяцевъ и онъ не въ состояніи былъ бы натворить того, что вы натворили,
Вы такое воплощенное отрицаніе историческаго прогресса, что любой германскій философъ можетъ залюбоваться вами. Лорисъ Меликовъ и одного мѣсяца не устоялъ около Александра III, вы устояли -- если не ошибаюсь -- шесть!! Великій герой полиціи, Барановъ, не устоялъ, а вы устояли!!....
И если вы не устоите долго, то потому только, что чудовищнымъ безуміямъ, вами продѣланнымъ, близится страшный конецъ.
Вы можете быть вполнѣ увѣрены, что вашъ salto mortale вырветъ изъ груди всѣхъ русскихъ дружное проклятіе. Васъ ожидаетъ свѣтлое будущее, когда вы, оплеванный, опозоренный всѣми, ненавидимый, нырнете и явитесь снова ярымъ претендентомъ на должность старосты въ Ниццкой церкви, и успокоившись, снова примитесь за ковры!!....
Но не только общество, но и самъ Александръ III, если ему придется умереть въ сознаніи, навѣрное скажетъ: "Свирѣпый визирь, наглый враль! это ты все толкалъ меня подъ бомбы! ты все клялся, что, губя Россію, ты спасаешь мою шкуру, любуйся!!...."