Но можетъ быть онъ хотѣлъ прибѣгнуть къ подкупу? Инкизиторы, подобно большинству духовенства, не были чужды человѣческихъ слабостей; конечно, они не прикоснутся къ золоту, но кто, согласно старинной испанской пословицы, могъ помѣшать вамъ "положить его въ ихъ капюшоны, висѣвшіе на спинѣ". Конечно, Мунебрага не въ состояніи былъ еормить свою многочисленную нахальную свиту, держать украшенную золотомъ и пурпуромъ галеру и выписывать самые рѣдкіе цвѣты изъ всѣхъ странъ міра, безъ значительныхъ добавокъ къ оффиціальному доходу, который онъ получалъ каккъ помощникъ главнаго инквизитора. Но какъ бы ни измѣнились взгляды "его преподобія", врядъ ли ворота Тріани могли открыться для нераскаявшагося еретика. Да кромѣ того, чтобы даже сколько нібудь облегчить судьбу обвиненныхъ, далеко не хватило бы кошелька Гонзальво.
Кромѣ того, Карлосъ не могъ не замѣтить, что молодой человѣкъ ожесточился. Что если онъ намѣревался самъ обвинить себя? Но какая польза можетъ быть отъ того, что онъ самъ добровольно ринется на смерть? И если онъ уже рѣшился на самоубійство, чтобы покончить свои страданія, то конечно могъ избрать для этого болѣе легкій путь.
Такъ думалъ Карлосъ; но все-таки было очевидно, что его кузенъ замышлялъ какой-то отчаянный шагъ. Къ тому же Гонзальво продолжалъ хранить молчаніе; и это былъ дурной знакъ.
Хотя кризисъ приближался къ его собственной судьбѣ, но Карлоса постоянно преслѣдовала мысль о Гонзальво. Время проходило; эти тяжелые часы онъ могъ проводить только въ молитвѣ. Послѣ мольбы за себя, Жуана и своихъ несчастныхъ, томившихся въ темницѣ, друзей, онъ молилъ Бога о милосердіи къ своему несчастному кузену, и когда вспоминалъ о его страданіяхъ, о его одиночествѣ, безъ поддержви вѣры и надежды въ будущемъ, молитва его за Гонзальво дѣлалась еще горячѣе. Наконецъ онъ поднялся съ колѣнъ и его осѣнило радостное убѣжденіе, что Богъ услышитъ его молитву.
Время уже приближалось къ полночи; Карлосъ быстро сдѣлалъ всѣ нужныя приготовленія, взялъ давно уже заброшенную гитару и вышелъ изъ своей комнаты.
XXV. Мщеніе Гонзальво
Домъ донъ Мануэля когда-то принадлежалъ мавританскому сиду или князю. Онъ былъ отданъ во владѣніе перваго графа Нуэра, одного изъ первональныхъ севильскихъ конквистаторовъ-побѣдителей. Онъ былъ снабженъ башнею въ мавританскомъ вкусѣ, и ея верхняя комната была отведена Карлосу, при его первомъ пріѣздѣ въ городъ, въ томъ предположеніи, что ему, какъ будущему духовному, болѣе подходила уединенная комната для занятій и размышленій. Комнату подъ нимъ занималъ донъ-Жуанъ, а послѣ его отъѣзда она поступила въ распоряженіе Гонзальво, любившаго уединеніе.
Въ то время, какъ Карлосъ потихонько прокрадывался внизъ по лѣстницѣ, онъ замѣтилъ свѣтъ въ комнатѣ своего кузена. Это не удивило его; но онъ былъ смущенъ, когда, въ то время какъ онъ проходилъ мимо двери, послѣдняя открылась и донъ Гонзальво встрѣтился съ нимъ лицо въ лицу. Онъ также былъ снаряженъ въ дорогу, въ плащѣ и со шпагой и, кромѣ того, держалъ факелъ въ рукѣ.
-- Вотъ какъ, донъ Карлосъ,-- сказалъ онъ укоризненно,-- значитъ ты все же не могъ довѣриться мнѣ.
-- Нѣтъ, я вѣрилъ тебѣ.