Онъ былъ такъ поглощенъ своею горестью, что и не разслышалъ приближавшихся шаговъ. Наконецъ чья-то маленькая рука коснулась его. Онъ вздрогнулъ. Передъ нимъ стояла донна Беатриса. Какъ вѣрный любовникъ, онъ въ тотъ-же моментъ силонилъ свои колѣни и поднесъ ея руку въ своимъ губамъ.
-- У преданнѣйшаго раба моей дамы,-- сказалъ донъ-Жуанъ, говоря языкомъ того времени,-- сердце разрывается отъ горести. Мы не знали ни отца, ни матери; насъ было только двое.
-- Развѣ вы не получиди моего письма, въ которомъ я просила насъ оставаться въ Нуэрѣ? -- спросила она.
-- Простите меня, владычица моего сердца, что я не исполнилъ вашего желанія. Но я зналъ о грозившей ему опасности и пріѣхалъ спасти его. Увы, слишкомъ поздно.
-- Я еще не знаю, простить-ли васъ донъ-Жуанъ.
-- Въ такомъ случаѣ, я позволю себѣ сказать, что я знаю донну Беатрису лучше, чѣмъ она сама. Напротивъ, еслибъ я поступилъ иначе, то врядъ-ли она простила-бы меня. Развѣ могъ я думать о своей собственной бевопасности, оставляя его одного безъ помощи, среди грозившей ему гибели.
-- Значитъ, вы признаете, что для васъ существуетъ опасность?
-- Да, можетъ быть, сеньора.
-- О, Боже! Зачѣмъ-же вы впутали себя? О, донъ-Жуанъ, вы поступили жестоко со мною.
-- Свѣтъ моихъ глазъ, жизнь моей жизни, что вы хотите сказать этимъ?