-- Но только этотъ одинъ разъ, это не праздное любопытство... сжальтесь надо мною, назовите его,-- умолялъ его въ страстномъ волненіи Карлосъ.
-- Ваше лицо и голосъ дѣйствуютъ на меня непонятно; кажется, я ни въ чемъ не могу отказать вамъ. Я... то есть я былъ... донъ-Жуанъ Альварецъ де-Сантильяносъ-и-Меннія.
При этихъ словахъ Карлосъ упалъ безъ чувствъ у его ногъ.
XIII. Тихіе дни
Старикъ осторожно положилъ Карлоса на соломенный тюфякъ (у него еще сохранилась нѣкоторая доля физической силы, да и не трудно было поднять это изсохшее тѣло); затѣмъ онъ сталъ стучать въ дверь и звать на помощь. Но никто не слышалъ его, или по крайней мѣрѣ не отзывался на его кличъ; да оно и было понятно, если вспомнить, что въ теченіе двадцати лѣтъ онъ ни разу не призывалъ своихъ тюремщиковъ. Послѣ того, въ совершенномъ недоумѣніи что дѣлать, онъ склонился въ отчаяніи надъ своимъ юнымъ товарищемъ, безпомощно ломая себѣ руки.
Наконецъ Карлосъ пошевелился и проговорилъ: -- Гдѣ я? что это? -- но по мѣрѣ того, какъ въ нему возвращалось сознаніе, онъ вспомнилъ, что ему не отъ кого ждать помощи. Онъ сдѣлалъ усиліе, чтобы понять свое положеніе. Какое-то одуряющее чувство радости наконецъ охватило его. Былъ онъ свободенъ? Позволили ему видѣться съ Жуаномъ?
Наконецъ, постепенно и медленно все стало ясно. Онъ приподнялся, схватилъ руку старика и воскликнулъ:
-- Отецъ мой!
-- Лучше-ли вамъ, сеньоръ? -- спросилъ тотъ съ безпокойствомъ.-- Прошу васъ выпить немного этого вина.
-- Отецъ, отецъ мой! Я твой сынъ. Я Карлосъ Альварецъ. Ты не понимаешь меня?