-- Но ты не поѣдешь? Мы такъ счастливы здѣсь.
-- Моя Беатриса, я не осмѣливаюсь ѣхать. Мнѣ придется сражаться,-- и тутъ онъ остановился и оглядѣлъ быстримъ взглядомъ комнату, въ привычномъ опасеніи быть подслушаннымъ,-- противъ тѣхъ самыхъ людей, дѣло которыхъ для меня дороже всего на свѣтѣ. Мнѣ придется каждый день отказываться на дѣлѣ отъ своей вѣры. Но въ то же время я не знаю, какъ я могу отказаться, не сдѣлавшись обезчещеннымъ въ глазахъ свѣта.
-- Безчестье никогда не можетъ коснуться тебя, мой дорогой, благородный Жуанъ.
Тутъ лицо Жуана нѣсколько просвѣтлѣло.
-- Но я не могу выносить, чтобы люди даже подумали объ этомъ,-- сказалъ онъ. Къ тому же,-- и тутъ онъ приблизился къ колыбели,-- мнѣ страшно подуматъ, что я могу оставить въ наслѣдіе этому милому ребенку, дарованному намъ небомъ, въ наслѣдіе рабство.
-- Рабство! -- повторила Беатриса, почти съ воплемъ.-- Боже, храни насъ! донъ-Жуанъ, въ своемъ-ли ты умѣ? Ты,-- потомокъ благороднѣйшей семьи, Альварецъ де-Меннія, называешь своего первенца рабокъ!
-- Я считаю рабомъ каждаго, кто не осмѣливается высказать то, что думаетъ, и поступать такъ, какъ онъ считаетъ справедливымъ,-- отвѣчалъ съ грустью донъ-Жуанъ.
-- Что же ты думаешь дѣлать?
-- Богъ свидѣтель, я еще не знаю! Будущее темно. Я не вижу ни одного шага предъ собою.
-- Такъ не смотри впередъ, другъ мой.-- Предоставь будущее самому себѣ, и наслаждайся только настоящимъ, подобно мнѣ.