-- Молодой человѣкъ, ради твоей безопасности и чести, тебѣ было-бы приличнѣе перемѣнить тонъ,-- сказалъ съ достоинствомъ пріоръ.
-- Я не думаю о своей безопасности. Я смѣлый, грубый солдатъ, привычный въ опасностямъ и насилію. Хорошо, еслибъ вы угрожали только подобнымъ мнѣ. Но, въ своей діавольской жестокости, вы принесли въ жертву моего юнаго, кроткаго брата, который никому въ своей жизни не сдѣлалъ зла. Въ теченіе тридцати двухъ долгихъ мѣсяцевъ онъ томился въ вашихъ ужасныхъ темницахъ.... и одному Богу извѣстно, каковы были его страданія.... наконецъ, вы предали его этой безчеловѣчной смерти. Я проклинаю васъ! Проклинаю васъ! Нѣтъ, чего стоитъ мое проклятіе? Я призываю на васъ проклятіе Божіе! Да воздастъ Онъ вамъ по дѣламъ вашимъ! Когда наступитъ день суда Его,-- не вашего суда инквизиціи,-- да воздастъ Онъ вамъ, убійцы невинныхъ, мучители праведныхъ, за каждую каплю пролитой вами крови, за каждую слезу и за каждое страданье!
До сихъ поръ пріоръ слушалъ его въ какомъ-то оцѣпенѣніи, точно подъ вліяніемъ кошмара. Теперь голосъ вернулся въ нему.
-- Человѣкъ! -- воскликнулъ онъ, ты безумствуешь; святая инквизиція.....
-- Есть учрежденіе самого дьявола и слугъ его,-- прервалъ его Жуанъ, не думая о послѣдствіяхъ своихъ словъ.
-- Кощунство! Это не можетъ быть терпимо,-- и фра-Рикардо протянулъ руку въ звонку, стоявшему на столѣ.
Но Жуанъ схватилъ его за руку, и она очутилась какъ въ тискахъ.
-- Сперва я выскажу тебѣ все,-- продолжалъ онъ.-- Послѣ того, дѣлайте что хотите. Пусть переполняется чаша. Заключайте въ тюрьмы, убивайте, жгите, предавайтесь грабежу! Нагромождайте до самаго неба вашу гекатомбу жертвъ, приносимыхъ Богу милосердія. Одно только можно сказать въ вашу пользу: вы безпристрастны въ своей жестокости. Вы не набираете своихъ жертвъ на большихъ дорогахъ, изъ среды слѣпыхъ и увѣчныхъ. Нѣтъ. Вы врываетесь въ дома и семьи; вы хватаете самыхъ лучшихъ, прекрасныхъ и нѣжныхъ, и приносите ихъ въ жертву на своемъ алтарѣ. И вы,-- есть у васъ человѣческое сердце, или нѣтъ? Если есть, то подавляете, заглушаете его; наступитъ день, когда это будетъ невозможно. Тогда-то начнется ваше наказаніе. Вы почувствуете угрызеніе совѣсти.
-- Пусти меня! -- прервалъ его негодующій и полуиспуганный монахъ, пытаясь освободиться.-- Не богохульствуй! Человѣкъ чувствуетъ угрызенія совѣсти только, когда онъ согрѣшилъ; а я служу Богу и церкви Его.
-- Скажи же мнѣ, служитель церкви (будетъ кощунствомъ назвать тебя служителемъ Божіимъ), скажи правду, какъ человѣкъ человѣку,-- неужто тебя никогда не преслѣдовало блѣдное лицо какой нибудь жертвы, въ ушахъ твоихъ не раздавался предсмертный вопль ея?