-- Да, молодая жена и малютка сынъ,-- отвѣчалъ тотъ, и сердце его смягчилось при этомъ воспоминаніи.
-- Какъ ни безумны были твои слова, но ради твоей жены и ребенка я готовъ оказать тебѣ снисхожденіе. По милосердію, усвоенному служителями святой инквизиціи...
-- Отъ самого дьявола,-- перервалъ его Жуанъ, гнѣвъ котораго запылалъ съ прежнею силою,-- послѣ того, что видѣли въ эту ночь звѣзды небесныя, твои слова о милосердіи просто насмѣшка.
-- Я слушалъ тебя довольно,-- сказалъ пріоръ.-- Теперь ты слушай меня. До сихъ поръ ты находился подъ сильнымъ подозрѣніемъ. Тебя давно бы арестовали, если бы не твой братъ, который на пыткѣ не открылъ ничего, что могло бы послужить къ твоему обвиненію. Это спасло тебя.
Но тутъ онъ остановился, пораженный тѣмъ дѣйствіемъ, какое произвели его слова на Жуана.
Человѣкъ, пораженный ножемъ въ сердце, часто не издаетъ ни одного стона, не обнаруживаетъ даже судороги. Такъ и Жуанъ. Онъ опустился безмолвно на ближайшій стулъ; вся его ярость исчезла. Передъ тѣмъ онъ гремѣлъ противъ инквизитора, подобно одному изъ древнихъ пророковъ; теперь онъ полулежалъ уничтоженный, безмолвный и совершенно убитый. Послѣдовало продолжительное молчаніе.
-- Онъ перенесъ все это изъ-за меня,-- сказалъ онъ наконецъ, устремивъ грустный взглядъ на пріора,-- и я ничего не зналъ объ этомъ.
Въ слабомъ свѣтѣ начинавшагося утра онъ казался теперь совершенно разбитымъ и уничтоженнымъ. Монахъ почувствовалъ даже нѣкоторую жалость въ нему.
-- Какъ случилось, что ты ничего не зналъ объ этомъ?-- спросилъ онъ болѣе мягко Жуана. -- Все это было извѣстно фра-Себастіану Гомецъ, посѣщавшему его въ тюрьмѣ.
-- Мой братъ,-- сказалъ онъ тихимъ голосомъ, угадывая настоящую причину,-- мой герой-братъ, съ его нѣжнымъ сердцемъ, вѣроятно, просилъ его умолчать объ этомъ.