-- О, Этти! Нѣтъ! какой страшный бредъ посѣтилъ тебя!
-- Ну тогда все хорошо,-- сказала она.-- Теперь я не боюсь умереть.
И снова погрузилась въ изнеможеніи въ лихорадочную дремоту.
-- Джонъ Криди,-- торжественно произнесла жена законоучителя,-- ты отвѣтишь своей душой за эту ложь, сказанную умирающей женщинѣ!
-- Душой!-- страстно вскричалъ Джонъ Криди,-- моей душой! Неужели ты думаешь, жалкая негритянка, что я не отдамъ тысячу разъ свою несчастную, ничтожную, черную душу на вѣчную муку, если могу этимъ доставить ея бѣдному бѣлому сердцу хотя минуту успокоенія передъ смертью?
Еще дней пять пролежала Этель въ злой лихорадкѣ, иногда приходя въ себя на минуту или на двѣ, но большую часть въ бреду или въ забытьѣ. Она больше ни словомъ не упоминала Джону про свой страшный сонъ, и Джонъ тоже не упоминалъ о немъ. Но сидѣлъ около нея и ухаживалъ за ней какъ женщина, дѣлая все, что только возможно было для нея сдѣлать въ бѣдной, маленькой хижинѣ, и тая про себя гнетущее чувство раскаянія, слишкомъ сильное для того, чтобы его можно было передать словами или изобразить перомъ. Въ сущности все же цивилизація для Джона Криди не была простымъ внѣшнимъ лоскомъ, и хотя дикіе инстинкты и могли по временамъ просыпаться въ немъ, но такіе взрывы столько же могли повліять на его воспитанную натуру вообще, сколько веселая пирушка или попойка въ коллегіи можетъ измѣнить характеръ образованныхъ англійскихъ юношей. Въ сущности Джонъ Криди былъ мягкій, кроткій, англійскій клерджименъ.
Въ то время, какъ онъ просиживалъ безъ сна и въ смертельной тоскѣ у постели Этель, впродолженіе пяти долгихъ сутокъ, одну только молитву шептали время отъ времени его уста:-- дай Богъ, чтобы она умерла!
Цивилизованная сторона его натуры была настолько глубока, что онъ понималъ, что это единственный для нея исходъ изъ жизни, которая отнынѣ могла представляться ей только позорной.
-- Если она выздоровѣетъ,-- говорилъ онъ самъ себѣ, дрожа всѣмъ тѣломъ,-- я немедленно оставлю эту проклятую Африку. Я наймусь простымъ матросомъ на корабль, чтобы заработать свой проѣздъ въ Англію, а ее отошлю на параходѣ на тѣ деньги, что у меня еще остались. Я больше никогда не покажусь ей на глаза, потому что, если она выздоровѣетъ, то ее нельзя будетъ увѣрить, что она не видѣла меня босоногимъ язычникомъ фанти, съ проклятымъ тамъ-тамомъ въ рукахъ. Самъ же я достану себѣ работу въ Англіи, не въ качествѣ священника, нѣтъ... имъ я уже больше не могу быть, но я поступлю въ клерки, въ сельскіе рабочіе или въ матросы, все-равно худа! У меня здоровыя руки: я былъ первымъ гребцомъ въ коллегіи Магдалины. Я буду работать какъ волъ и отдавать ей всѣ деньги, чтобы она жила госпожей, хотя бы и самъ умиралъ съ голоду и никогда не покажусь ей на глаза, если она выздоровѣетъ. Она все равно и такъ будетъ несчастна, бѣдный мой ангелъ! Для нея только одно спасеніе... дай Богъ, чтобы она умерла!
На пятый день она раскрыла глаза. Джонъ увидѣлъ, что его молитва услышана.