-- Разскажи мнѣ поподробнѣе, Иванъ Петровичъ, какъ жилъ ты въ это время и что дѣлалъ?-- спрашивалъ онъ Кулибина.
-- Всяко жилось, Михайло Андреичъ, отвѣчалъ тотъ: и хорошо, и дурно, а если посчитать, то черныхъ дней, пожалуй, наберется больше. Первое время у меня много было заказовъ, семья не терпѣла нужды; но за то некогда было заниматься своимъ образованіемъ. Чтожь это, думалъ я. такъ весь вѣкъ и буду дѣлать деревянные часы съ кукушкой, дальше не пойду? И додумался я до того, что наука дороже для меня всѣхъ благъ земныхъ, дороже горячо-любимой семьи. Сталъ я отказываться отъ посторонней работы, засѣлъ за механику, учился дѣлать металлическіе часы и пр. Первое время, мы кое какъ перебивались; но скоро семьѣ пришлось испытать горькую нужду. Жена изъ силъ выбивалась, работая; да гдѣ-жь женщинѣ выдержать непосильный трудъ! Къ тому же расходовъ требовалось не мало: своихъ было двое дѣтей, братъ съ сестрой, сироты, да отцовскій долгъ на душѣ въ 700 руб Не втерпежь становилось моей бѣдной женѣ, попрекать меня начала; подойдетъ, бывало, и говоритъ; "Пожалѣй ты семью, Иванъ Петровичъ! Неужто эти постылыя книги дороже тебѣ жены и дѣтей?"
Воспоминаніе о тяжеломъ прошломъ взволновало Кулибина; онъ вскочилъ на ноги и закрылъ лицо руками.
-- Ну, что могъ я ей отвѣтить на это? Вѣдь, она не поняла бы меня! Потерпи, говорю, милая, если любишь меня хоть немного,-- а самъ плачу. Тяжелые дни пережилъ я, Михайло Андреичъ! Голодалъ, чтобъ у семьи куска не отнимать, но душой не покривилъ, деньгамъ не кланялся. На улицу, бывало, показаться не смѣю, чтобы съ сосѣдями не встрѣчаться да совѣтовъ ихъ не слышать; а то каждый разъ натолкнешься на какого-нибудь доброжелателя, который оглянетъ мою трепаную одежду, покачаетъ головой и скажетъ: "Эхъ, братъ Иванъ, лучше-бъ, тебѣ торговать мукой, чѣмъ связываться съ часами. Развѣ это промыселъ? На то нѣмцы есть, а нашему брату, бородачу, такимъ дѣломъ заниматься не приходится."
-- И никто изъ нихъ не помогъ тебѣ, Иванъ Петровичъ? съ негодованіемъ вскричалъ Костроминъ, вскакивая также съ своего мѣста.
-- Я не просилъ у нихъ помощи...
-- Это на тебя похоже! А ты мнѣ вотъ что отвѣть, заговорилъ Костроминъ вдругъ такъ сердито, что молодой человѣкъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на него: какъ ты смѣлъ меня на одну доску со всей этой дрянью поставить? Почему ты ко мнѣ не обратился? Для себя просить не хотѣлъ -- ну и ходи себѣ голодный и оборванный, если ужь гордость обуяла -- да семья-то чѣмъ виновата? Хоть бы строчку написалъ о своей нуждѣ!
Кулибинъ съ грустной улыбкой выслушалъ горячій упрекъ этого добраго, благороднаго человѣка; но вслѣдъ затѣмъ, лицо его приняло выраженіе глубокаго горя.
-- Можетъ быть, вы и правы, Михайло Андреичъ, произнесъ онъ упавшимъ голосомъ, снимая шапку и проводя дрожащей рукой по своимъ кудрямъ. Костромину стало жаль своего любимца; онъ пересталъ браниться, сѣлъ опять рядомъ съ нимъ и проговорилъ уже ласково:
-- Да, правъ, ты не въ мѣру гордъ. Ну, да бѣда еще въ этомъ не велика, мой милый, только гордись съ разборомъ. Досказывай, что потомъ было?