Прошло две недели, но о Лыковых не было никаких известий.
Была суббота. Смеркалось... Старая Авдотья Григорьевна Собакина вернулась давно от всенощной и улеглась на постель отдохнуть; из сумрака опочивальни слышался ее ворчливый голос:
-- Ужо батюшка вернется, племянница, что я ему скажу? День и ночь слезы льешь, а что толку? Разве у тебя, по твоему богатству, женихов не хватит? Был бы товар, а купцы найдутся! Что молчишь-то, ровно мертвая?
Никто не ответил. Ворчливый голос становился все медленнее и тише:
-- Пожалуй, плачь... Уж коли под стражу попал -- не быть добру, грозен царь, никого не милует... Ты о нем бы молчала: забыла нешто, как два года назад здесь опричники тешились?
И опять, не получив ответа из соседней светлицы, старуха замолчала...
Золотистая головка поднялась от стола. Заплаканы были глаза Марфы. Тихо встала она и прислушалась к сонному дыханию тетки; крадучись, побежала вон из светлицы в сени, а оттуда на крыльцо, а с крыльца в сад, к частоколу.
-- Власьевна, здесь?
-- Немало времени уж я жду тебя, касатка.
-- Ну что, выведала?