-- Жив еще голубчик наш, и старый князь жив, а сказывали, пытали их крепко...
Глаза Марфы широко раскрылись от ужаса.
-- Пытали... как пытали? Как пытали-то?..
-- А не ведаю как, только жив еще, знаю я. Слышала, болтают люди, вину на них обоих кладут, дескать, бунтарям потворствовали, митрополита Филиппа руку держали, а пуще того, что с новгородцами заодно были, Псков и Новгород Жигмонту-королю отдать хотели, а на место законного царя Владимира Андреевича, князя Старицкого, покойного норовили поставить. Сказывают, многих под стражу взяли и из кромешников: Вяземского князя, Басманова с сыном и много других...
-- Да когда ж это было, Власьевна?
-- Никогда, ясочка, а так только толкуют. Да еще толкуют: недаром в заморские края оба ездили. Они к Жигмонту-королю гнут...
-- А Осетра видала? -- вся замирая, спросила Марфа.
-- От Осетра самого и слышала, милая, про пытку. Он тут у меня в подклете сидит; сюда приведу...
Сморщенное лицо исчезло, но вскоре появилось снова, а рядом из тени лип выплыла голова странного человека в войлочном колпаке с вылезающими водянистыми глазами, с бабьим лицом без бороды и усов, с серыми волосатыми бородавками. Громадный пухлый рот растягивался до ушей привычной улыбкой.
-- Вот и я, боярышня ласковая, -- прозвучал немного сипловатый голос, и вдруг круглое лицо совсем расплылось в радостную улыбку. -- Ах ты, борода мочальная, нос луковка! Ах ты, медведь тебя задери! Да никак новгородская боярышня!