Грязной закивал головою.
-- Отчего ж? Можно... Вон у Григория Лукьяныча дочь есть Марья, из себя -- красавица... только он, царь, ее в жены своему телохранителю любимому, Бориске Годунову, прочит.
-- Найдет другую, -- махнул рукою князь, -- а себе возьмет Марью. Ну что ж, Гриша, по рукам, что ли?
-- Что по рукам, князь?
-- Да про царевну? Ты ее на свою душу возьмешь, а я тебя озолочу. Видал у меня ларец жемчуга? Ему нет цены. Тот жемчуг тебе. Видал у меня меч турецкой работы? Самому государю хотел поднести! Тебе... Видал у меня в шкафу стопы и ковши чистого золота? Тебе... -- Он склонился совсем близко к Грязному. -- Бочонок золота еще выкачу, слышишь? Мне самому нельзя: я у царя на примете; я -- шурин. Мне и касаться близко нельзя. А ты -- царский потешник; куда ни сунься, что с тебя взыщется? К тому ж ты и к девкам вхож... сказывали; о тебе и день и ночь Дуняша чернобровая думает. Пообещай ее замуж взять -- чего ни сделает сердце девичье слабое, мягкое, ровно воск, податливое?..
Григорий вскочил. Он едва держался на ногах. В душе его кружились вихрем восторг и ужас. Он представлял себе ясно, как он будет пересыпать из руки в руку золото из бочонка князя Черкасского, как будет держать в руках тяжелый ларец, полный жемчуга, как будет он любоваться мечом, предназначавшимся для самого царя, а главное, как потом будет тешиться в Балчуге... И рядом с этим выплывало, как из тумана, личико Марфы Собакиной, в ее полудетском образе, когда он напал на дом ее тетки. Он видел ее как живую, как она бежит от него из церкви после всенощной, закрываясь фатою, и только раз кидает на него, оборачиваясь, взгляд, полный стыда и ужаса... Теперь эта девочка -- царевна, а скоро она будет царицей. Говорят, что государь любит ее крепко, несмотря на то что она ведет себя с ним почти дерзко, встречает холодно, тоскует и все просится в монастырь. Что если царь узнает, кто сгубил ее?
Холодный пот выступил у него на лбу. Он дрожал мелкой дрожью.
-- Не... не могу я... не могу, князь, воля твоя... Прощай...
Хмель начинал у него проходить. Князь не спускал с него глаз и вдруг, придвинувшись совсем близко, взял за пуговицу кафтана и прошептал:
-- А... на плаху, Гриша, хочешь?