-- Все, все... сейчас Шуйские, а в другой раз Бельские, а еще в иной -- попы Сильвестры!
При этом имени в глазах его появился зловещий огонек. Он помолчал, затем продолжил:
-- Москва горела; люди в дыму корчились... хоромы валились... была страшная жизнь и без того, а как пришел ко мне тот поп да, аки пес, рявкнул: "Горе, горе тебе!" -- душа обмерла. Напуган я в младенческие годы очень Мария... А как увидел я после, куда старик гнет, -- отошел от меня страх и исполнился я гневом праведным. Был я болен и слаб, Мария, и часа смертного ждал. Так разве ж Сильвестр с Адашевым, собаки, не стояли за брата моего Владимира Андреевича [Владимир Андреевич -- князь Старицкий, двоюродный брат царя Ивана.], не хотели дать крестного целования сыну моему, законному наследнику?.. Недаром моя голубушка Настя их не любила; слов малых не могли ее стерпеть, как что-то им не по-ихнему сказала, я же их терпел немалое время. А как она скончалась, я понял, что сгубили юницу мою вороги.
Он перевел дух, встал, подкрался, поглядел всюду, послушал у двери, даже заглянул за завесу и, убедившись, что вблизи никого не было, на цыпочках подошел к царице и сказал ей:
-- Береги себя. Ноне я поведаю тебе тайно: уезжаю, спасаюсь от ворогов.
Мария всплеснула руками.
-- Уезжаешь, государь, куда? И без меня?
В глазах ее был детский страх.
-- Молчи, -- сказал он тихо, -- молчи. И тебя возьму, куда ты без меня денешься? Готова будь. Потайно скажи постельницам, чтобы готовили пожитки твои, что тебе по твоему женскому обиходу полагается, да крепко-накрепко вели им молчать. К рассвету жди сигнала.
-- Что задумал ты, государь?