-- Великое дело, Мария, и не твоему это уму бабьему разуметь. Не хочу я больше с боярами жить; полно мне! Коли худоумен я для них, -- авось, поумнее буду с мужичонками. Нужны мне люди иные, чтоб душой и телом мне предались, чтобы я был для них ближе отца, матери, ближе детей, ближе себя самих... Как то дело сладить, еще не думал, а только хочу я Московскую землю обновить; не одни же в ней разумники-бояре живут, -- авось, найдутся и иные, что могут службу возле царя своего править...
Он усмехнулся.
-- Ведь нашелся ж до сего дня -- был из гноя взятый Адашев, а хотел он меня себе под начало, -- да и Сильвестр невелика птица -- попенок. Над питьем и пищей моей имел тот поп распоряжение; меня, несмышленыша, в храм Божий на веревочке водил; по его хотенью можно мне и Настю мою было ласкать да голубить, а без него -- не смел... Зато ноне без него обойдусь...
Он привлек к себе Марию и с небывалой нежностью стал целовать ее в глаза, щеки, уста, приговаривая со смехом:
-- И на исповедь не пойду, и спрашивать никого не стану; правда, Мария?
Ей было и любо от этой необычной, такой редкой ласки, и жутко от его смеха.
Царь встал.
-- Так сбирайся же, -- сказал он деловито и пошел к дверям.
В ту ночь плохо спал царь Иван.
Лежа на своей кровати под желтым расписным пологом, он думал о предстоящем великом деле обновления Московской земли, о том, чтобы порвать все с опостылевшим ему именитым дворянством.