Данило ничего не сказалъ, вернулся на свое мѣсто и растянулся рядомъ съ Соколомъ.
-- Завтра ты, Данило, получишь медвяный оброкъ и пойдешь благословиться къ игумену Никитѣ, къ тому самому Никитѣ-доносчику, по которому у всѣхъ насъ руки чешутся, и будешь опять лбомъ полъ проколачивать...
-- Не томи меня, братъ Ваня, полно...
А Соколъ дразнилъ, точно говоря самъ съ собою:
-- Эхъ, воля! Идемъ это мы отсюда въ Керженецъ, тамъ скитовъ немало построено,-- все люди старой вѣры истинной живутъ, благочестивые {Здѣсь рѣчь идетъ о старобрядцахъ, скрывавшихся но лѣсамъ отъ преслѣдованій правительства.
}. И они шлютъ благословенные образа нашему славному атаману... И заложенъ у него станъ въ той же Радѣ, гдѣ когда-то гуляли мы съ тобой... Въ Керженцѣ мы людей перехватимъ и пойдемъ выручать безвинныхъ, что томятся въ лютыхъ темницахъ... Атаманъ нашъ ровно орелъ; и казнитъ и милуетъ, какъ вздумается, а то налетитъ вихремъ и всѣхъ прикончитъ... Взглядъ у него орлиный, орлиныя и повадки; въ плечахъ -- косая сажень, а смѣется,-- будто жемчугъ разсыпается... Стружки у него легкіе, хорошо оснащенные, весельца расписныя; -- легко бѣгутъ стружки по Волгѣ-матушкѣ, богатой казною нагруженные... И несутъ они атамана Степана Тимофѣевича на радость всей Руси крещеной...
Соколъ тихо затянулъ пѣсню:
Какъ повыше было села Ласкова,
Какъ пониже было села Юркина,
Супротивъ села Богомолова;