У ногъ его, свернувшись въ комочекъ, спала черемиска Кявя, покрытая его кафтаномъ.
-- Та-а-къ...-- протянулъ Соколъ.-- Ну, такъ возьми мой: у меня въ ларѣ запасной найдется.
Онъ накинулъ на Данилу кафтанъ.
-- Неладное на Руси творится повсюду,-- говорилъ Данило.-- Боязно жить...
-- Боязно? Казакъ! Въ какую пору боишься,-- когда тебя вездѣ за горло грызутъ. Надобно и самому умѣть горло грызть. Что дѣлается кругомъ,-- знаешь? Поспрашивай-ка ихъ всѣхъ,-- была-ли для нихъ жизнь родной матерью? Не учила ли она ихъ батогомъ да плеткой? Скажи, Софонко, почто ты къ намъ на струги попалъ? Отъ хорошей жизни?
Рулевой неохотно отвѣчалъ:
-- Эва, отъ хорошей! Сказъ мой недологъ: на великаго {Великій -- знатный.} нашего боярина бѣда наскочила,-- вытребованъ онъ былъ воеводою къ суду. И послалъ онъ это вмѣсто себя меня. Матушка родимая за мною прибѣжала въ губную избу, гораздъ убивалась. Положили меня въ губной избѣ на брюхо на скамью; двое сѣли на голову, двое -- на ноги; третій билъ прутьями, пока, не измочалились всѣ до единаго. Я не кричалъ, а матушка вопила. Такъ ее за то разложили на скамейкѣ,-- она тамъ и Богу душу отдала, а меня чуть живого домой приволокли. Съ тѣхъ поръ я затосковалъ по кнуту да по боярской ласкѣ, поклонился на всѣ четыре стороны и пошелъ, да на ватагу удалыхъ и набрелъ. Вотъ и путаюсь промежъ васъ и все жду, когда Господь сподобитъ съ бояриномъ своимъ встрѣтиться и должокъ за матушку заплатить...
По водной глади разсыпался грубый хохотъ гребцовъ.
-- Заплатишь!-- сказалъ Соколъ,-- и всѣмъ мы съ лихвою заплатимъ.
-- Назвался груздемъ,-- полѣзай въ кузовъ,-- засмѣялся кто-то.