-- Это -- что!-- отозвался звонко молодой голосъ, и парень, гребущій на кормѣ, тряхнулъ свѣтлыми кудрями.-- Засѣчь -- что! Въ прошломъ годѣ довелось мнѣ побывать въ Соловкахъ {Соловецкая пустынь.}, такъ тамъ святымъ отцамъ, ужъ на что они благочестивы, и тѣмъ невтерпежъ стало отъ ласки царскихъ приспѣшниковъ. Виданное ли дѣло: монахи за копья да за дубины взялись, старую вѣру гонимую отстаиваютъ. Никонъ {Патріархъ Никонъ, исправитель старыхъ богослужебныхъ книгъ, основатель новаго православія.} метлою добрался и до обители... Сидѣли святые отцы въ осадѣ, послѣ многихъ казнили... Аввакумъ-свѣтъ {Протопопъ Аввакумъ -- глава старой вѣры, почитаемый старообрядцами; сожженъ за упорство въ старой вѣрѣ въ 1681 году.} туда много учениковъ своихъ послалъ, и всѣ они любовью къ вѣрѣ Христовой до того распалилися, что въ лѣса ушли, въ пустыни, скиты выстроили и сами себѣ ангельскій чинъ огнемъ честнымъ уготовали...

Молодой старообрядецъ говорилъ объ тѣхъ своихъ братьяхъ, которые, не подчиняясь правительству, крѣпко держались старой вѣры и жаждали принять за нее смерть. Едва показывалось вблизи скита царское войско, эти старообрядцы запирались въ кельяхъ и при громкомъ ликующемъ пѣніи псалмовъ сжигали себя.

-- По что ты былъ въ Соловкахъ?-- спросилъ рулевой.

-- Отъ боярина хоронился. Крутенекъ былъ мой бояринъ Лыковъ. Во хмѣлю на пирушкѣ осерчалъ онъ на холопа боярина Троекурова и на мѣстѣ его ножемъ уложилъ, а Троекуровъ меня взамѣнъ того убитаго холопа взялъ, да еще со вдовой меня хотѣлъ перевѣнчать. А у меня была на селѣ своя невѣста... Я и убёгъ...

Онъ говорилъ правду. Таковъ былъ законъ. Владѣлецъ имѣлъ право взять взамѣнъ своего убитаго крестьянина холопа убійцы, при чемъ послѣдній не наказывался за преступленіе.

-- А я,-- отозвался голосъ все время молчавшаго гребца,-- не даромъ зовусь Богдашемъ-Поклонникомъ. Разсказать вамъ, братцы, что-ли и про себя?

Безсонко, только что разсказывавшій о томъ, какъ его хотѣли женить на вдовѣ, такъ и прыснулъ:

-- Знаю я твое поклонное! Чуденъ онъ у насъ, братцы!

Богдашъ погладилъ косматую бороду и степенно началъ:

-- Гнѣвливъ и крутъ былъ у насъ воевода. Всякаго билъ онъ за правду и неправду. Не билъ только того, кто поборами откупался. Отъ Старой Руссы по всей Новгородчинѣ о томъ воеводѣ молва шла. Всѣ знали дубину его. Пріѣдетъ это онъ на село и сейчасъ приставовъ шлетъ на улицу. А пристава вопятъ: "Эй, народъ православный! Такую-то избу пожаловалъ честью воевода нашъ бояринъ великій и ждетъ онъ поклона отъ васъ... Ходите и кланяйтесь..." И всякій шелъ на поклонъ съ подношеніемъ: носили куръ, гусей, волокли барановъ да телушекъ, а то хлѣбъ да деньги; бабы -- холстъ. А кто шелъ съ пустыми руками аль не шелъ вовсе, тому приставъ говорилъ: "Распоясывай мошну, скаредъ,-- развѣ не видишь, кто передъ тобою сидитъ?" Ну, тутъ мужичекъ воеводѣ въ ноги: "смилуйся, государь!" А воевода сидитъ гладкій, красный, такъ и трясется; винищемъ отъ него несетъ за семъ поприщъ {Поприще -- верста.}. И учнетъ стыдить воевода: "Холопъ безстыжій, страдникъ, рожа твоя неумытая, это у тебя для воеводы твоего добра нѣту? Поучи его, приставъ, награди за то, что больно тароватъ." Ну, и мнѣ таково-то было... Послѣ тюрьмы да батоговъ я еле выправился... Тутъ я ужъ въ другой разъ принесъ воеводѣ поклонное... Только передъ этимъ взялъ жену, дѣтишекъ, увелъ въ лѣсъ, гдѣ стояла у рѣки лодка, а самъ зашагалъ къ избѣ воеводы. Увидалъ я: сидитъ въ красномъ углу воевода, бѣльма отъ вина кровью налились. А я тутъ какъ тутъ съ мѣшкомъ. "А, Богдашъ,-- засмѣялся приставъ,-- видно, хорошо тебя проучила тюрьма-матушка, поклонное принесъ." "Да еще какое,-- говорю, а самъ кланяюсь.-- Выучился, всему выучился, дай Богъ здоровья вашей милости. Дѣло мое невелико, да воевода крутъ;-- свилъ мочальный кнутъ..." Переглянулся съ воеводою приставъ, не знаютъ, къ чему я такія слова говорю, а я опять въ ноги и положилъ смиренно мѣшокъ, а самъ всталъ у самой двери. Развязалъ приставъ мѣшокъ, а тамъ у меня былъ песъ смердящій удавленный... Охъ, смѣхъ вспомнить! Воевода и приставъ кричатъ: "Держи, держи", а меня и слѣдъ простылъ... Задами убѣжалъ я къ женѣ въ лѣсъ, а послѣ пробрались мы по Волхову до лѣсовъ Муромскихъ. Теперь живетъ моя хозяйка съ дѣтьми на Дону и о поклонномъ воеводскомъ вспоминаетъ, а я здѣсь съ удалыми по Волгѣ да по Камѣ слоняюсь...