-- Эхъ, дѣвка горемычная!-- прошепталъ онъ % съ сожалѣніемъ.-- Къ добру-ли ты затесалась между казаками? Не любитъ, слышь, атаманъ бабьяго духу... Вставай, косая! Пріѣхали!
Кявя вскочила, испуганно протирая глаза. Она плохо соображала, что творится кругомъ, и съ недоумѣніемъ повела узкими глазами. Въ мужскомъ нарядѣ она казалась тщедушнымъ мальчикомъ. Вслѣдъ за всѣми выскочила Кявя на песчанную косу, глубоко вдавшуюся въ море, и побѣжала на огонекъ.
Среди тальника, въ сухой неприглядной мѣстности, съ опаленной солнцемъ травою стоялъ скитъ. До казаковъ долетѣлъ унылый размѣренный звукъ била. Древній старичекъ стоялъ у чугунной доски, привѣшенной къ убогому строенію, и колотилъ въ нее палкой, созывая братію на молитву, и било звучало грустно и жалобно, какъ будто плакало.
Удалые расположились въ скиту, какъ дома. Черемиску помѣстили отдѣльно, въ шалашѣ. Данило попросился въ келью къ игумену.
Тихо теплилась лампада передъ иконою, и громадные глаза темнаго лика Христа, стариннаго письма, смотрѣли сурово. Сѣденькій старичекъ игуменъ, поправляя подрясникъ, подпоясанный лычкомъ, говорилъ слабымъ, точно виноватымъ голосомъ:
-- Молитва, постъ и покаяніе спасаютъ, сынъ мой, грѣшные мы тутъ живемъ, забытые, гонимые, ровно щепки по волнамъ носимся. Рыбу ловимъ, въ тяжелыхъ трудахъ хлѣбъ свой достаемъ, а ночами молимся, чтобы Господь смерть намъ непостыдную уготовалъ, чтобы силы далъ душѣ нашей... Враговъ кругомъ вѣдь видимо-невидимо. Зачѣмъ же ты смутилъ нашъ покой и женщину въ честной скитъ привелъ? Аль сестра она тебѣ, такъ коли оговорилъ,-- не обезсудь, прости...
-- Не обезсудь и ты, отче,-- отвѣчалъ Данило.-- Сейчасъ все тебѣ, какъ на духу, скажу. Чужая она мнѣ, а пристала, уйти не хочетъ. Могу-ли я ее броситъ?
-- Женился бы на ней, что-ли, вѣдь, поди, она крещеная?
-- Крещеная, отче, а жениться на ней не могу. Съ тѣхъ поръ, какъ ушелъ я изъ Москвы, осталась у меня тамъ невѣста, клятву ей далъ, боярынинъ пріемышъ она, Марина, Божедомка {Божедомка -- отъ слова "Божій домъ". Въ старину въ Москвѣ сиротъ подкидывали къ Божедомкѣ -- зданію, гдѣ толпились нищіе, куда выставляли неопознанные трупы бродягъ, подобранныхъ на улицѣ. Отсюда подкидышей разбирали благотворители.}... Никого, опричь Марины, любить не могу. Замерло мое сердце, ровно его изъ груди она вынула. Я и Аннѣ такъ сказалъ. Поплакала: "ну, что-жъ, говоритъ -- сестрой тебѣ буду. Только не гони меня отъ себя". Я и не погналъ.
-- Что же на Маринѣ не женился?