Вдругъ Данило Жемчужной прыгнулъ къ атаману и схватилъ его за руку.
-- Побойся Бога,-- сказалъ онъ.-- Что собрался сдѣлать? Вѣдь живое это тѣло, Богомъ созданное... Къ чему губить? Коли ненадобна она тебѣ,-- пошли ее лучше къ отцу...
Еще грознѣе сдвинулись брови Стеньки, сердито заревѣлъ онъ, и этотъ ревъ раскатился далеко по рѣкѣ:
-- Брось! Атаманъ я вамъ что-ли, дурни?
И рука Жемчужного безсильно опустилась, послушная волѣ атамана, и высоко взметнулась персидская княжна; въ лунныхъ лучахъ задрожали, засверкали, заискрились самоцвѣтные камни ея золотого шитья. Раздался жалобный крикъ, плескъ рѣки, а потомъ все смолкло, и волны навсегда сомкнулись надъ головою полонянки...
Какъ осиновый листъ дрожалъ Шабынь-Дебей. Стенька устремилъ на него тяжелый, тусклый взглядъ.
-- И этого что-ли?-- спросилъ онъ и вдругъ расхохотался.-- Зачѣмъ? Еще съ нимъ потѣшимся! Эй, ты, Шабынь, чортовъ сынъ, пляши на поминкахъ сестры, пляши, пока не грохнешься, а то кину въ рѣку! Накры, домры, сурны! Всѣ черти сюда! Схоронили мы княжну Зару, сомамъ на потѣху бросили! Эй, Шабынь, пляши, якши будетъ, гкарашо!-- передразнилъ онъ перса.
И блѣдный, дрожащій Шабынь-Дебей началъ свою пляску. Страшна была эта пляска. Поднимались медленно ноги въ шароварахъ, поднимались и опускались, какъ-будто перса дергали за нитки, и глаза застыли отъ ужаса. И онъ все шевелилъ ногами, а накры, домры и сурны заливались дьявольской музыкой... Пьяные голоса выкрикивали:
Не во полюшкѣ-ль туманъ растуманился...
Во туманѣ мой милый