Черезъ нѣсколько минутъ на нее съ веселымъ лаемъ и визгомъ бросились четыре громадныхъ мохнатыхъ собаки. Позади собакъ шелъ старый черемисъ Петръ-Апша въ бѣломъ балахонѣ, какъ у Кяви, съ высокой шапкой изъ березовой коры. Апша несъ на плечѣ большую связку убитыхъ зайцевъ и глухарей. Онъ снялъ шапку- и угрюмо сказалъ, пощипывая свою жидкую черную бородку:
-- За медвянымъ оброкомъ пришелъ, отче? Нынче какіе оброки? Лѣто было дождливое, самъ знаешь, сколько пчелокъ перемерло... Я еще и въ ульи не ходилъ, соты не подрѣзалъ...
-- Ужо подрѣжешь...
-- Солнце къ закату близится, вишь ты,-- почесалъ въ затылкѣ черемисъ,-- лихіе люди шатаются по всей тайболѣ, въ раменьѣ {Раменье окружаетъ рамкой дремучій лѣсъ -- опушка.} прячутся:, долго ли до грѣха? Шелъ бы ты, отче, пока что; нынче рано темнѣетъ, а то по лѣсу ходить боязно... Лихія времена пошли... а оброкъ я и самъ бы принесъ...
Онъ говорилъ довольно хорошо по-русски, но казался страшно смущеннымъ. Апша увидѣлъ, что послушникъ напряженно вглядывается, вытянувъ шею, въ ту сторону, гдѣ стояли два его спутника. Вдругъ Данило вскочилъ и съ радостнымъ крикомъ бросился на шею къ одному изъ нихъ, невысокому, толстому, съ румянымъ, лоснящимся лицомъ и веселыми глазами.
-- Соколъ... Соколъ... Ваня!
Съ изумленіемъ смотрѣли черемисъ съ дочерью, какъ монахъ обнималъ толстяка. Съ изумленіемъ смотрѣлъ и другой гость, высокій, плотный, съ ножемъ за поясомъ и дубиною въ рукѣ.
Данило не вѣрилъ своимъ глазамъ. Передъ нимъ стоялъ его старый другъ скоморохъ Соколъ, такой же веселый, какъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, когда они разстались. Соколъ держалъ Данилу за обѣ руки, смѣялся переливчатымъ смѣхомъ и качалъ головою:
-- Эхъ-ма! Братъ названный! Гдѣ и когда довелось встрѣтиться! Заглянулъ я въ твое лицо,-- не узналъ... Видно, сладка твоя жизнь,-- есть чѣмъ похвастаться... И то:
Сидитъ птица Салоса,