Онъ несъ ее въ глухой переулокъ, свободный отъ толпы. А сзади за нимъ несся крикъ Васьки Уса:
-- Топить несешь, Данило? Топи всѣхъ сразу -- другіе-то, сказываютъ, схоронились на дворѣ у митрополита... Все отродье нужно съ корнемъ вырвать...
Данило не слушалъ. Добравшись до пустыннаго переулка, онъ поставилъ княжну на ноги. Здѣсь было тихо; только съ площади несся зловѣщій, неясный гулъ толпы. Княжна стояла, все такъ же широко раскрывъ глаза, и безсмысленно смѣялась, повторяя:
-- Могилку бы мнѣ... въ пустынькѣ... грѣшница я...
-- Дѣвушка,-- сказалъ Данило мягко и задушевно,-- не знаю я тебя и знать не хочу и ничего не хочу тебѣ дурного. Спасти я тебя думаю. Скажи мнѣ только: куда вести тебя? Кому отдать? Не знаешь? Ну припомни, припомни, попытайся...
Настя смотрѣла все такъ-же неподвижно и молчала. Голосъ звучалъ ласково, задушевно, и вдругъ Жемчужной мягкимъ движеніемъ погладилъ ее по головѣ. Отъ этого прикосновенія передернулось все лицо княжны; глаза сдѣлались пугливыми и дѣтски-жалкими; ее точно усыплялъ чарующій голосъ Жемчужного... Она упала передъ нимъ на колѣни, спрятала лицо въ полахъ его кафтана и бормотала, рыдая:
-- Батюшка... родненькій... очнулся ты... ожилъ... я кровь съ тебя водичкою чистою смою... батюшка...
Настя все еще не понимала, что творится кругомъ, и, очевидно, приняла Жемчужного за отца, но онъ радъ былъ и этому: она хоть теперь чувствовала къ нему немножко довѣрія.
-- Куда вести тебя, скажи?
Но тутъ Данило вспомнилъ, какъ Васька Усъ крикнулъ ему въ догонку, что семья воеводы у митрополита. И онъ повелъ туда Настю. Княжна послушно шла за нимъ.