Высокий сгорбленный старик -- мельник Кузьма Желна, которого подталкивали сзади односельчане, вышел вперед, стал на ступеньки крыльца и сказал:
-- Мне неча попусту язык-то трепать, государь; одной ногой в гробу стою. А только знамо, скоро кончина мира. Про то все знают. Благодать тем, кто в пустыню ушел запощеваться {Запощеваться -- умирать голодной смертью.}, аль принять второе неоскверняемое крещение огнем {Крещение огнем -- самосожжение.}, а у нас силушки больше нетути терпеть... духом слабы мы... брюхо силу великую над душою взяло... Это от дьявола... Пришло время дьявола, антихристово время, а антихрист тот -- Никон. От кого вышли все тиранства, мучительства? Никон тот, злодей, благословил все кабалы и муки.
-- Какие кабалы и муки?
-- А нешто у нас, хрестьян, мало мучительства? Вся наша жисть -- кабала да мука. Мы из нее, что жуки из навоза, николи не вылазим. Не обессудь, батюшка, на правде: подневольные мы -- холопы, за вами, за боярами живем, с нас испокон веков -- оброки, барщина, кабала. С батогами спать ложимся, с батогами встаем; слезами умываемся, плетью утираемся, налоги платим вековечные, непосильные, кошками {Кошки -- плети с крючьями.} получаем награждение. Вместе с новыми налогами нам и вера новая прислана. И мы ее не примаем. Мы не горазды в священном писании: окромя "отче" да "богородице" никаких и молитв-то не знаем, а только промеж себя мыслим тако: наши святители нешто были грешнее Никона, что на сладких хлебах царских да на перинах брюхо себе отростил, а они как, не по-старому ли, молилися?
Воин молчал. Старик продолжал, все повышая голос и исступленно размахивая руками:
-- Что мы видали от Москвы, окромя обиды? Это вам, боярам, с веры в веру скакать вместно, а нам и той, старой, полно. Поп Степан наш, коего мы сами в церковь к нам ставили, дожил до седьмого десятка, служил и всех женил, всех крестил, всех соборовал, никому от него не было худа, ан глядь, из Москвы приказ: служи, батька, по новому. А он и грамоте-то не разумеет, как служить, по-старому токмо свычен. Вертит новый требник во все стороны, плачет: -- "Како стану ноне переучиваться?" И побрел сердешный, в леса-пустыни... Так то... А мы нешго станем у вашего московского страдника Никона закон примать? Он бает, а нам его речь непотребною лаею чудится... Николи нам невместно через него веру новую примать.
Воин все молчал, вдумываясь в слова старика. А тот продолжал злобно:
-- Где мужику от Москвы добро сыскать? Солнце, месяц с тверди небесной сринется, а холопская доля будет твердо стоять, может еще горше, чернее станет. Прислал нам некогда один из царей в гостинец земского старосту, драл бы он с нас, нищих да худоумных, что с овец, последнюю шкуру; от посулов наша мошиа вся в дырах стала; кого хочет, благодетель грабит. Послали нам из Москвы -- золотые маковки, земского целовальника {Земский целовальник (в последствии член земской управы).}, ан и этот еще сверх податей набрал, -- последние животы да рухлядишку от мужика унес. Прислал наш царь-батюшка свего воеводу, боярина набольшего, -- ну, и тот на уме держит: мошна к мошне; надобно на воеводстве не зевать, -- тащить с холопа, не ленясь, и барщину, и оброку и подати, и кормленья {Кормление -- оброк натурою: хлебом, скотом, рыбою, сеном и т. п.}. Тащит, тащит, милостивец, а как покажется мало, он на тебя аль какую небывальщину; взведет, а то судом стращает; где надобно, ласкать зачнет, к себе на двор зазывает: -- "Именины, сказывает, моей тещи, ступай пироги есть". А за те пироги неси поклонное: и самому воеводе, и воеводше, и теще, и деткам, и домочадцам, и всей челяди воеводской, -- кому рубль, а кому алтын с денежкой, не столько съешь, сколько заплатишь. А не ходи на пир, так тебя за что ни на есть в земскую, аль губную избу, в разбое, в душегубстве обвинят, на правеж поставят, а там тот же воевода; он те и жалобщик, он те и первый судья. Все там подкуплены, все посулами подмазаны; губные старосты тянут руку земских да воевод; с ними все посулы делят, а тебя в батоги, в батоги, в батоги!
Желна весь дрожал, как в трясовице {Трясовица -- лихорадка.} и размахивал руками у самого лица Воина. Он не дал ему вымолвить ни слова и продолжал хриплым натруженным голосом:
-- Рука руку моет. Нет у нас нигде управы, нигде заступы. Ты на кого бьешь челом, тот сам головщик {Головщик -- председатель.} в Суде. Мы и обдолжали великими долгами и, пометав дворы свои, разбрелись врозь, -- охудали. А те губные старосты да целовальники, да земские ярыжки еще в рост дают собранные с мира деньги. Просим мы выбрать из своих мужиков счетников {Счетники -- ревизоры.}, а нам на то место: не хотите ль, холопы, батоги?