-- Как повелишь, государь, а только с этим народом без пристрастия никак не можно...
Он ушел, волоча старые ноги, а Воин задумался.
Что творилось у него под рукой? Зачем он сюда приехал? Дела уетроить в заброшенной торопецкой вотчине, а с самых первых шагов наткнулся на мертвую пустыню, на молчаливый отпор и неповиновение, которое победить нет сил...
На другой день с утра на барских полях, среди волн спелой желтой ржи, замелькали непривычными красками яркие сарафаны и кокошники дворовой челяди, точно зацвела нива сказочными невиданнътаи цветами. Жали плохо с непривычки, медленно, смеялись, вздыхали, охали, выгибали спины, жаловались.
-- Ох, и пошто нас повезла сюда Онуфриевна? На Москве не обучены жать...
-- Гляди, Катерина, занозишь соломой руку, хворь прикинется, не кончишь новый летник боярышне...
Аленушка жала со всеми, неумело, но упорно, чувствуя боль в спине и в руках...
Зашла на поле заскучавшая без Аленушки Татьяна и, к ужасу Онуфриевны, взялась за серп.
-- Боярышня! Касатка! Виданное ли то дело -- рожь жать? Нешто ты холопка? Брось серп, ручку порежешь! Ахти мне, горькой, что скажет тетенька: не углядела нянька! Брось, брось!
Она сама, кряхтя и вытирая пот, склонилась к жниве.